Сибирские огни, № 1, 2014

99 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК у него в работниках. Хозяйство не сказать, чтоб велико: земля — сеет хлебушко и рапс, ещё ферму построил — тоже бьется на своей пахоте, как в драке, и жалуется: а не бросить ли всё к лешему. А боле желающих нет. Как закрутилась эта канитель, все поразъехались. На стороне кто к чему пристал. Дома пораспродали. А больше так побросали — и подались счастливой доли искать. Те немногие, кто остался, а это всё больше старики, живут своим приусадебным хозяйством. Городские остав - ленные дома поскупали, но это в основном пенсионеры, живут главным делом летом, в огородах копаются да отдыхают. По осени приезжают машины, забирают стариков и урожай. Бывает, и Новый год сюда наведываются праздновать — тогда и салюты над Безлюбовым случаются. «От безнадёги пьют, — решил про себя Тимоха, — а вот чтоб самим добиться земли — ведь наша она — и хозяйничать на ней — того нет. А то бы взялись артельно? Коли одному не всякому под силу этот хомут тащить, так сколотились бы в какой-никакой кооператив, порешили бы, кто за что отвечает, и хозяйничали бы сообща. Гуртом ведь и батьку бить легче… Беда прямо, хоть самому впрягайся… Обидно, тяму всего и осталось — шиш да маленько, а то бы… И почему мы на богатой земле так плохо живём, и порядка ни в чём нет? А, может, и власть того не хочет? — пришла на ум Тимохе крамольная мысль. — Иначе разве позволили бы, чтобы земля так одичала, вот и выпашь уже по самые избы подступает, а крестьянин бежал с родной земли, закрыв на всё глаза, как очумелый, будто его карбофосом потравили, точно тлю какую-то. Не по-хозяйски это… И чем думают?». Далее он рассуждал так: вот бились-колоти - лись, ломили отцы и деды на эту землю, из пустоши её подняли. Дрались за неё и с врагом, и друг с дружкой — и как не было ничего… Всё сызнова бурьяном да березняком зарастает... Дичаем помаленьку, вот и дикое поле, точно враг, со всех сторон окружает. «Что-то ума нам не хватает какого-то, кумекалки. Эх, жись, за верёвочку держись…» — в который раз вздохнул он. И застряла в душе у Тимохи заноза. Не мог он никак взять в толк, как люди не могут понять простых вещей и друг друга, договориться, ведь все из костей и мяса сделаны, у всех в жилах кровь течёт красная — и никакая другая. И колола эта заноза, свербила и не давала житья. «Видно, какой-то изъян есть в человеке, — заключил он про себя. — Система явно несовершенная. Бог, когда лепил человека, чего-то недокумекал. А может, это обезьяна ещё недоразвилась, недовоспиталась? Где те красивые люди, что обещало нам взрастить новое общество? А ещё внушали: “Человек— это звучит гордо!” Пустое, гордыня это, одно только самолюбие, спесь, гонор да зазнайство. Человек — должно звучать достойно». Всё перепуталось в голове у Тимохи, и как-то муторно было на сердце у него в эти дни, захотелось поговорить обо всём с кем-то близким, родным, понимающим, кто бы ответил на его вопросы и разрешил сомнения. Но вокруг были только по - койники. Может, они что и знали, может, им открылось что-то в другой, загробной жизни, но они молчали и ничем не могли его утешить. В тоске поплёлся он к само - му родному на земле человеку — к матери. Не то чтобы он ждал от неё ответа. Но так хотелось кому-то открыть своё сердце, почувствовать или хотя бы представить себе присутствие близкого человека и отмякнуть душой. Меж захоронений стал он пробираться к родной могиле. Было тихо, только под ногами шуршала трава да стрекотал в стороне кузнечик. Он шёл, а в голове его сами собой возникали слова, которые во время похорон выводили деревенские бабы, когда выли по покойнице: Ведь родимых-то матушек не поля понасеяны, Не дубравы-леса стоят, Одна-разъединая родимая матушка — Думушка крепкая, словечушко тайное… Тимоха открыл дверцу металлической оградки, выкрашенной в серебристый цвет, и вошёл внутрь, где над землёй пирамидкой возвышался холмик, поросший травой. Его венчал внушительных размеров деревянный крест. На нём не было фотографии—мать не любила этого нового обычая лепить карточки на памятниках