Сибирские огни, № 1, 2014

100 ИРИНА СИРОТИНА КУКУШКИН РОДНИК и ещё при жизни просила: «Как помру — чтоб никаких портретов. Кому надо — и так помнить будет, а прежде такого не было». Поэтому на кресте виднелась только латунная табличка, на которой значилось: «Кукушкина Агрофена Поликарповна», а внизу были прописаны даты жизни. Тимоха сел у оградки и обхватил колени руками. Взгляд его скользнул по могильному холмику. Сквозь зелёную поросль местами пробивались полевые цветы — ромашки, сурепка. С правого края ред - кими розовыми мазками проглядывали лепестки дикой гвоздики. Было время, Тимоха хотел украсить материнскую могилку лесными цветами и засадил её неза - будками. Но те почему-то не прижились, и теперь только одинокий кустик робко высовывался из травы и таращил голубые глаза на божий свет. Кое-где виднелись узорные листья земляники. Земляника уже отцветала, и можно было обнаружить среди зелени спеющие, но ещё зелёноватые и упругие ягоды. Тимоха заметил у противоположной стороны оградки, в самом низу, свесившуюся за перегородку красную капельку уже созревшей ягоды. Спелая, алая, как кровь, она налилась со - ком, повисла каплей, и, казалось, вот-вот сорвётся, канет в землю. Лёгкий ветерок прошёлся по траве, склонил белые головки ромашек и пушистые метёлки ковыля. Дуновенье тёплого летнего ветра коснулось лица Тимохи, приласкало, точно родной рукой. Вдруг каким-то давно забытым чутьём он вспомнил тепло материнской груди, когда он, будучи совсем малым ребёнком, прибегал к матери на свиноферму, где та работала, и она, спрятавшись вместе с ним за печкой, кормила его грудью. Тимоха как будто вновь ощутил этот родной, чуть сладковатый запах материнского тела, когда он, приникнув к соску, упирался ручонкой в её упругую титьку. Как надёжны тогда были её руки и крепки колени, на которых она его держала! Вот и всё в ту пору ему казалось крепким и надёжным. Давнее воспоминание принесло ощущение покоя. Мать кормила его грудью до пяти лет. Это были как раз военные годы, когда всё село голодало. Карточек у них не знали, а с подворья всё уходило на налоги. Тимоха уже и сам помнил это время, но многое знал и со слов старших. В самом деле, чем в ту пору жил колхозник? Тимохе-то ничего—он мамкину титьку сосал, а вот братовьям и сёстрам приходилось тяжелее. Тимоха перебирал в памяти события и разговаривал сам с собой. «А что, — размышлял он, — корову держишь —молока триста пятнад - цать литров сдай. Вот говорят: есть коровка — и есть на столе, нет коровы — и есть нечего. А тут и корова — и ничего…Потом мяса ещё сорок кэгэ, шкуру свиную— и ту забирали. Кур держишь-не держишь, а будь добр сотню яиц выложить. Картош- ки—и той не видали. Летом бабка траву квасила, чтоб зимой прокормиться». Тимо - ха помнил, как собирали налоги в деревне. Вот так же и к матери приходили. Один раз нагрянули и требуют с неё недоимку, тюрьмой грозят. А она им: «Ничего, кроме детей, у меня нету!» Но и они не отступают, чуть не за грудки трясут. Тогда мать по - лезла в погреб и вынесла им две свёклы. Вот так, держа за хвостики, и отдала. Это Тимоха как сейчас помнит. «Ничо, взяли», — вздохнул он. В эту пору матери дома он почти не видел. Всем заправляла бабка. И ещё был живым дед, он-то и обучил Тимоху всякому ремеслу. Иногда Тимоха просыпался среди темноты от того, что стукнула дверь—это возвращалась с работы мать. И тогда же, бывало, зашевелится на печи чуткая бабка и встретит мать словами: «Одна заря выгонят, другая загонят. Работаешь с тёмного до тёмного». Два, а то и три раза в день бегал Тимоха к матери на свиноферму покормиться. Свиноферма же помогала их семье продержаться в самое голодное время, особенно зимой. На ночь свиньям заваривали овёс в котлах, и он парился на плите. И хотя это было строго-настрого запрещено, мать иной раз брала бидон, наливала в него овсяную жижу и прятала где-нибудь в снегу в потайном месте, а летом — в бурьяне. Ребятишки поутру прибегали и забирали. Овсяный кисель, остывая, превращался в студень, и его можно было резать ножом. Сестре Зинаиде в ту пору уже исполнилось десять лет, и она тоже работала в колхозе. Бывало, с риги зерна умыкнёт — тайком насыплет в варежку или сапог, так под страхом тюрьмы и несёт домой. Потом зерно тишком в подполье (подальше от людских глаз) мололи и пекли хоть какую-то лепёшку. Весной, как снег сойдёт, ходи - ли в поля собирать оставшуюся с прошлого года картошку. Но этого не дозволялось,