Сибирские огни, 2012, № 5

Мне совершенно непонятно, зачем тащиться в бар, платить втридорога за дринк, если не хочешь ни с кем разговаривать, чтобы отвлечься. Я полагаю, что купить бутылку и надраться дома в одиночестве — эффективнее и экономнее. Но Энтони сидит за стойкой бара, покачивая ногой в незашнурованном ботинке, и медленно пьет, глядя в одну точку. — Энтони, — говорю, — у тебя шнурки развязались. — Я сегодня их уже один раз завязывал, — отвечает он. — Один раз в день — достаточно. Я пытаюсь его развеселить: — Энтони, ты художник, нарисовать можешь, что хочешь... А вот сможешь ли ты нарисовать «ничего»? Я протягиваю ему листок бумаги из блокнота и карандаш. — Зачем? — пожимает плечами Энтони, взглянув мельком на девственно чис­ тый листок. — Там уже нарисовано «ничего». * * * С наступлением зимы Энтони влезает в длинное элегантное пальто, которое надевает прямо на майку. В пальто имеются глубокие карманы, в которых помещает­ ся все, что нужно человеку: ключи, презервативы, кошелек, телефон, блокнот, каран­ даш. Если переодевать пальто, то надо переложить все предметы в другую одежду. Мало того, что это скучно, так еще и непременно что-нибудь упадет на пол или потеряется. Поэтому он ходит в одном и том же пальто, а если становится тепло, то расстегивает его. Мы сидим за столиком у окна в баре и учим русский язык. Энтони просит, чтобы я перевела на русский надписи на его майках. У него две дежурные майки, на одной написано «Ооп’1 рашс», а на другой «Ьеауе т е а1опе». Он их надевает не случайно, а в зависимости от настроения или от того, что он хочет сказать окружающим. — Это как называется? — спрашивает, указывая на свой носок. — Носок. Энтони заливается радостным смехом, потому что по-английски слово «носок» имеет смысл «не носок». Слово «любовь» он произносит почти без акцента. Слово «жизнь» он произносит «шизнь», мне это очень нравится, я не исправ­ ляю его произношение. Зато он искренне обрадовался, когда узнал, что «секс» по- русски звучит так же. Я не удерживаюсь и учу его переводу слова «{иск». Наш урок незаметно перетекает в спор. — В твоей кудрявой головке, — заявляет Энтони, — все странным образом перепуталось. Секс — это секс, а любовь — это любовь. И нечего их путать и смеши­ вать. — Подожди, — говорю. — Я сначала влюбляюсь в мужчину и, как следствие, хочу иметь с ним секс, понимаешь? Но не наоборот. — Не понимаю, — качает головой Энтони. — Кто тебя этому научил, бедняжка? Любовь— это любовь. Она — самодостаточна. — Век живи, век учись! — вворачиваю я очередную русскую пословицу, и Энтони послушно повторяет. Тут наши взгляды приковывает остановившаяся на противоположной стороне улицы машина, из которой выходит настоящая монахиня — молодая, высокая, с гордой осанкой, с крестом на груди. В Сохо трудно кого-нибудь удивить, но она очень уж выделяется на фоне тол­ пы — головы поворачиваются ей вслед. Монахиня быстрой легкой походкой переходит дорогу и направляется прямо в наш бар. Я безумно жалею, что нет фотоаппарата: монахиня на фоне столиков и ЕВГЕНИЯ ГОРАЦ СЕРДЦЕ МАНХЕТТЕНА