Сибирские огни, 2012, № 5

— А я вспомнила, что в тот же вечер ты предложил мне уехать с тобой в Южную Америку, на полгода. И добавил: «А там видно будет». — А ты ответила, что с удовольствием, но тебя не поймут ни дома пи на работе; особенно дома. — Да. Я не могу одновременно иметь семью, работу и жить с тобой в Южной Америке. И пункт «а там видно будет» — он мне никак не дается. А еще я вспомнила что ты меня шокировал тем же вечером, когда твоя знакомая, Морин, выпила лишне­ го, приревновала тебя ко мне и решила уехать домой, а ты, к моему ужасу, вызвал полицию. — А что здесь такого? Она наотрез отказалась остаться и такси не позволила вызвать. А я не мог допустить, чтобы она пьяная вела машину, и сам не мог ее отвезти, потому что тоже был нетрезв. Я предотвратил катастрофу. Полицейские се просто отвезли домой. Я помню твое удивление по этому поводу, но твои друзья мне позднее объяснили, что русские вызывают полицию в самом крайнем случае, а скорую помощь— в последнюю минуту, почти перед смертью. Я помню, как мы познакомились. И помню, как он разжигал камин в тот вечер. Он достал аккуратную вязанку дров, упакованную в красивую бума 1 у. На бумаге была инструкция — большая стрелка, указывающая «зажигай тут». Огонек быстро побежал по стрелочке, дрова разгорелись аккуратно и равномерно. А еще помню, как сидела тогда перед камином и рассматривала альбом с карти­ нами русских художников. Меня веселили английские названия. Например, картина Репина «Не ждали» называлась «ТЬеу (Мп’1ехрес1 Ы т» . А еще помню, что он попросил разрешения погладить мои волосы. Сказал: «Мне так хочется потрогать твои волосы, зарыться в них». Потом извинился за просьбу. Потом все-таки погладил. Потом опять извинился. * * * Позднее я обратила внимание на то, что на нем были всегда одни и те же буро­ ватые штаны с дыркой на ягодице. Но дырка каждый раз меняла цвет, была то крас­ ной, то зеленой — и тогда я догадалась, хоть я не очень-то наблюдательная, что он трусы меняет, а брюки у него всегда одни и те же. Говорю ему: — У тебя рубашка на левой стороне, А он мне: — Другая сторона еще более левая. Он не умеет готовить, даже манную кашу сварить не сможет. А зачем, если можно зайти утром в кафе или даже позвонить туда — и всего за пять долларов ему принесут домой бублик с маслом, яичницу и большую чашку кофе. За пять долла­ ров я могу купить полдюжины бубликов и дюжину яиц в супермаркете и завтракать этим три дня всей семьей. За те деньги, что я трачу на целый арбуз, он покупает коробочку с несколькими кусочками арбуза и пластмассовой вилочкой. Зато он восхищается моим умением самостоятельно сделать яичницу и нарезать арбуз, а еще ему странно, что мне это совсем не трудно. А мне странно, что это кому-то может быть трудно. Жаль, что это мое умение никого, кроме Энтони, не восхищает. Зато Энтони взращен на идее, что он — уникальный индивидуум, как и каждый отдельно взятый человек, а вовсе не часть коллектива. Ему ничего не внушали, никог­ да не зажимали и не давили на него. Он всегда мог делать то, что хотел, а если у него на это не было денег, мог занять в банке, совершенно не волнуясь по поводу того, что не сможет погасить долги до конца жизни. Он живет в Сохо— самой живописной части Манхетгена, где обитает богема, а туристы бродят с разинутыми ртами. Он платит за квартиру три четверти своего дохода. Ему и в голову не приходит снять более дешевую квартиру в отдаленном ЕВГЕНИЯ ГОРАЦ СЕРДЦЕ МАНХЕТТЕНА