Сибирские огни, 2012, № 5

ВАЛЕРИЯ ИВАНОВА № ЛЬДИНКИ Надя слила с картошки кипяток, отхватила ножом масла с кулак, придвинула ближе солонку и молочный кувшин. Старая, бабкина еще, толкушка легла в руку привычно и ладно. Ну ... с богом. Дом просел на сваях, вздохнул, выдув из окон занавески. И полетел в тартарары. Со свистом пошли ядреные луковицы, будто подушку вспороли, взошла тучей шелуха. Стонали плиты, дрожал буфет, цеплялось за гвоздь зеркало — держите меня пятеро, ведь семь лет удачи не видать!.. Сорвался с крючка ставень, взвыл во дворе соседский вороватый Гришка: с ветки свалился, прямиком на ящики. На вой принес­ лась мать, перемахнула калитку, сына в фуди утопила. Так и замерли оба под фадом груш. А по городской площади вдоль витрин универсама шел Константинов. Под сет­ чатой шляпой лысина, очки на носу скользят. Константинов их пальцем подправляет. 11осмотрел на мороженщицу, не соблазнился. А вот к «Соки-воды» подошел. Двой­ ную без газа заказал. — А вы песню не помните, про малиновку? Что-то вроде «малиновки заслышав голосок»... Как дальше, а?.. Рыжая продавщица с такан у Конс тантинова забрала, сдула со лба прядь и рыча­ жок двинула. Зашипела омывалка, а Константинов дальше пошел. Не обиделся. Улица успокаивалась. Оседали на заборах и тополях голуби, выползали из будок цепные псы, запоздало храбрились, взрыкивая на пацанву, и отчаянно чесались. Еще орали кое-где младенцы, но уже матери совали им фудь, агукали ласково и утирали карапузам носы подолами, от сглаза. Беленые хаты стряхивали с крыш абрикосы и листья. Плыли в канавах зеленые сморщенные орехи. Хлопнули кое-где ставни, пока­ тилось и ткнулось в лопухи ведро. Гришка взвыл от материной затрещины. Взвыл, получил вторую, затих. И Константинов, свернув с шумной площади на улицу, улыб­ нулся: тишина! Надя встретила его рюмкой сливовой во дворе под фушей. Константинов употре­ бил. Запрокинул голову, проводил наливочку. И ладонь к фуди приложил, чтоб, значит, вибрацию уловить. 11одобрал падалицу свежую, с отбитым бочком, захрустел. — А славный у тебя, Надя, дюшес. Очень славный. — Есть будешь? Пюре тебе взбила, с маслом, — Надя одернула подол. Халат на фуди надулся парусом, две пуговицы запрыгали по плитам, смешались с падалицей, ссохшимися листьями, пропали. Их, впрочем, не искали. Ночью округа не спала. Снова заполошно вскидывались голубиные стаи, орали младенцы, матерились отцы семейств, не находя в темноте «Беломор», и сыпались, сыпались по ступеням террас спички. Выли псы, звенели цепи, скулила у Гришки во дворе не привыкшая к привязи палевая сучка. Снова хлопал о стену сорвавшийся кухонный ставень. Надя взбивала перину, как картошку. Заодно взлетал над панцир­ ной сеткой и Константинов. После он долго курил на крыльце. Смотрел на луну — надо же, какая сливочная, будто масла в тарелку налили. Расчесывал комариный укус на ноге, чуть пониже трусов, стряхивал пепел вниз, на плиты, на подтекшие, забродившие пьяные фуши — и улыбался: тишина! А сверху, с дымного чахлого облака, что притулилось сбоку от Луны, из муши­ ного своего рая смотрела на Константинова убиенная муха. Чистила слюдяные кры­ лья, поднималась на лапках. И смерть свою людям прощала. Потому как ... что бы мы ни делали, чего бы ни творили, а непременно окажется, что кому-то и зачем-то это все-таки нужно. Она теперь точно знает. ЛАНДЫШИ Ноги заправлены в кеды, линялые трусы в горох — купальниковый низ родом из семидесятых, футболка цвета хозяйственного мыла пузырем по ветру, — плывет свекровь по распашной делянке, как ледокол по морю, кромсает пятками комья, отпинывает червивые желтые корни — осот этот хренов! — и, намазывая зубы пома­