Сибирские огни, 2012, № 5

— Поднажми, а? Сотку накину! Таксист поднажал. Бархатцы тоже подбавили: вровень с шестеркой, то и дело виляя с утоптанного пустыря на мостовую, бежали уже два рыжих потока. Казах- татарин перестал чесать подмышки, позабыв руку под пальто. От лба к подбородку и дальше в ворот плаща потекла желтоватая, как лимонная изнанка, бледность. Цве­ точная дорожка споткнулась о забытую Амбастиковым стремянку, сладко притер­ лась к порожку вино-водочного «Эдема», обогнула вместе с канализационным ру­ чьем фонарный столб и шарахнулась от дороги прямо под ворота дома № 8. Таксист коротко глянул на пассажира и, ни о чем не спрашивая, мягко причалил туда же. Из распахнутого на втором этаже окна рвался наружу тяжкий девичий вой. Кожаный приезжий на циркульных ногах пошел к калитке, бухнул кулаками в доски и пропал во дворе. Водила потоптался, достал из багажника ящик с лимонами, поставил у ворот. Пошел было прочь, вернулся, носком ботинка аккуратно двинул угол поров­ нее, крякнул и уже в «шестерке» газанул, сжигая сцепление, будто боялся: калитка дрогнет, его окликнут. Мелькнуло и скрылось позади предместье, у заставы такси остановилось. Дух перевести. На аптечном крыльце, полыхая рыжим из-под капюшона, сидел пацан с мобилой. Покосился на таксиста и ткнулся в телефон: — Дурак ты, Сява! Дорожка из цветов, дорожка из цветов! И че? Мало мне, что мать за бархатцы обещала шкуру содрать, так теперь и Верке отец жопу надрал. И из дому не пускает. Как догадался?.. Я ж от своих ворот цветы-то сыпал! А откуда надо? Ну не с кладбища же! Таксист сплюнул, завел двигатель, «шестерка» медленно поехала в город. А по предместью покатился праздник — привычным, на века устаканенным порядком, как, бывает, катится под вечер с горки початая поллитра. Гулко глокает в пыль, виляя мимо рук, и под конец взрывается на камне осколками вразлет, до кровавых соплей у половины сельчан. Ночью, под грохот городского салюта сладко спали вповалку на тахте кожаный приезжий и примирившийся с миром суровый Веркин отец. В кухне, света не зажи­ гая, в отсветах фейерверка у окна чаевничали воскресшая Еспергениха и зареванная Верка с рассыпанной черно-шелковой косой. Бабка шуровала в Веркином стакане ложкой, давя кружок лимона, и посмеивалась: — Ничо-о! Раз живую похоронили — сто лет буду жить. Ничо-о! А с лимонов у меня изжога, с молоком пить надо. Чего ревешь-то?.. Дура ты, Верка, дура. МУХА Из сада прилетела муха, шлепнулась на подоконник и увязла в солнце, как в меду. Хмель наплывал прибоем с карниза и шершаво откатывался. Цеплялись к зана­ веске шишки, недолго качались и падали. Муха вслушивалась в шорохи и млела в переливах теней. В кухне сквозняк опрокинул вазу, взбил над скатертью жухло-розовый смерч. Дохнуло омутом. Буфет отвалил дверцу, звякнула столешница. Звук обогнул лукошко с бокастыми луковицами, пересчитал чашки на столе и утянулся за дверь. На конфор­ ке забубнила сковорода, потянуло духовитым, чесночным. Муха оживилась, подня­ лась навстречу запаху и под хлестнувшим вдруг полотенцем умерла. Мгновенно. В кухню вернулась хозяйка. Если б было в городе море, быть бы Наде морячкой. Или рыбачкой. Рыбак — он дважды моряк. Ходила б с мужиками в путину, ловила бы скумбрию стотонным тралом. Но Красный Луч — это даже не город, так, шахтерский поселок. И не то что моря, реки какой завалящей, да хоть бы и озера или ручья на местных картах не значилось. Есть выработанные гравийные карьеры, ставки. Громадные ямы с во­ дой. Вот вам и пляж. Своим нравится, а приезжие, которые нос воротят, могли б и не приезжать. Не курорт им. ВАЛЕРИЯ ИВАНОВА ЛЬДИНКИ