Сибирские огни, 2012, № 5

По горло в его в золотых огнях, мы плывем туда, где гремит Колтрейн, где мама-анархия, лифчик сняв, молча сцеживает портвейн. В этой квартире всю ночь напролет я жду рассвета — за годом год. Спичка, погаснув, летит в окно. В легких стоит сладковатый дым и не уходит. Портрет Махно был черно-белым, а стал живым. И я поворачиваюсь к стене: «Нестор Иванович, вы ко мне?» Он говорит: «11е наступит весна, вы давно просрали свой отчий дом, на карте битой эта страна лежит сплошным нефтяным пятном. Л в стакане с виски, как пароход, качается алый кронштадтский лед. Где твои любимые? Нет как нет, их улыбки я скоро навек сотру со страниц пропахших свинцом газет, а потом с “одноклассников точка ру” . Что тебе офисный ваш планктон? Двигай за мной, с ’топ . Вам, хлопцы, с вождями не повезло, у них силиконом накачан пресс. Вот о н о где, мировое зло с газовым вентилем наперевес. Стальным коленом нас бьет в живот доставший всех Черноморский флот. Рви системе глотку, покаты жив, отвернись навсегда от ее щедрот. Это совесть наша, бутылку открыв, отправляется в сабельный свой поход. Главное, взять без потерь вокзал. Думай, короче. Я все сказал». И он уходит сквозь гул времен. Судьба совершает нетрезвый жест. Шторы шеренгой черных знамен яростный шепот разносят окрест. И словно в мазут окунают меня черные наволочка и простыня. От всего на свете позабыт пароль, потому и не по-детски ломает нас, наша персональная головная боль уже несгибаема, как спецназ. И однажды жизнь, что была легка, в кружке пива спрячет удар клинка.