Сибирские огни, 2012, № 5

тического воплощения придуманных жизне­ строительных проектов человек не будет, да и не способен искать спасение нигде и ни в чем, кроме как в мире все тех же иллюзий, обманов, разного рода идеологических и те­ оретических придумок, доводящих его до фан­ томных видений. Абсурд входит в повседнев­ ный мир героев как органически присущая их поведению черта. Так привыкшие к своево­ лию верхов жители заброшенной сибирской деревушки легко поддаются тревожным слу­ хам о способности властей узаконить эвтана­ зию. По логике их жизненного опыта — эти опасения не лишены реальности. Вот был у них богатейший совхоз, «одних свиней трид­ цать тысяч... Ну и где все? Так и здесь. Про­ ведут опрос, установят рейтинги... Тут глав­ ное подготовить людей. Ну а дальше... Обра­ ботают по радио, по телевидению» («Эвта­ назия»). Эта ситуация, воспроизводящая во­ люнтаристскую политику власти и безмолв­ ное послушание народа, приобретает в пье­ сах Ю. Мирошниченко многовариантный ха­ рактер: в пьесе «Кукла» она повторяется в лег­ ко узнаваемой в пределах сибирского локуса особенности: «А наша “Волна”?! На берегу речки, поля прямо под окнами... и жили нор­ мально, пока какая-то баба-академик, шибко ученая, не придумала укрупнить нас — свес­ ти все деревни в одну. Потом все ученые по радио ее отмазывали: мол, она не виновата, это ее неправильно поняли». Атрофированная способность иденти­ фицировать себя как личность, управлять собственным миром, самостоятельно выст­ раивать собственную судьбу и биографию оборачивается у героев Ю. Мирошниченко абсурдной верой в промыслительную мис­ сию даже простой дворовой собаки по име­ ни Кукла, способной принять на себя роль Немезиды и предстать карающей силой про­ тив нравственного одичания людей, их по­ вального пьянства, воровства, безответ­ ственности. Как нельзя кстати всплывает и мотив телевизионного шоу «Поле чудес», ког­ да надежда на чудо противостоит собствен­ ной воле к наведению жизненного порядка. Даже мифические слухи о снежном челове­ ке — йети (с его волшебной способностью свистом воздействовать на хозяйственные и демографические проблемы в зашлакован­ ном ложными посылами сознании местно­ го населения) срастаются с надеждой на об­ ретение «идеи, которая может всех объеди­ нить». «Насвистали» же когда-то народу идею о всеобщем равенстве, братстве, сво­ боде — и энергией этой мечты держались целые десятилетия. Но как бы глубоко ни было укоренено действие пьес 10. Мирошниченко в конкрет­ но-эмпирических обстоятельствах текущей жизни, животрепещущей плоти ее злободнев­ но-неотложных проблем, как бы ни захваты­ вали они зрителя ли, читателя ли непосред­ ственной переживаемостью изображенного момента, не к этому сводится их смысл и суть, не в этом состоит их главное назначение. Сосредоточиваясь на неподдельной вырази­ тельности кузбасско-шахтерского локуса пьес, критика невольно уводит в сторону от того, что придает им философскую глубину и на­ пряженность, делает достойными внимания серьезного, как говорится, «проницательно­ го» читателя. Главное состоит в том, что с какой бы силой изобразительности не пред­ стала в пьесах жизненная фактура, давящая тяжесть повседневности и несокрушимость господствующих обстоятельств, драматичес­ кий конфликт их неизменно находит свое разрешение на пути возвращения человека к немеркнущим ценностям жизни, восстанов­ ления связи с вечным и непреходящим. В двухтомник Ю. Мирошниченко вошли разные по жанру и времени создания произ­ ведения. Если «Снежный человек» (2005) яв­ ляется «комедией со свистом в двух действи­ ях», то «Кони» ( 1988) — «трагедия в двух дей­ ствиях», но философски значимая для всей русской классики проблема «человек во вла­ сти обстоятельств» является для автора сквоз­ ной, преломляется в многообразии художе­ ственных граней и ссмантико-эмоциональ- ных ракурсов, персонажей и сюжетных кол­ лизий. Как сохранить — и возможно ли? — человеческую идентичность в ситуации то­ тального натиска глобальных проектов по переустройству мира и переделке человека? Способен ли индивид ощутить свою челове­ ческую цельность, подлинность и изначаль- ность в условиях торжества клипового созна­ ния, автоматизированной мысли? В самой, пожалуй, сокровенной и про­ никновенной, к тому же самой «шахтерски- кузбасской» по материалу и проблематике пьесе «Кони» острота этой ситуации поднята на уровень народной трагедии. В центре ее драматической коллизии оказывается истори­ ческим ходом самой жизни обусловленный эпизод вывода из шахтной темноты на зем­ ную поверхность коней, многие годы служив­ ших единственной тягловой силой угледобы­ чи. Волею шахтного начальства из достойно­