Сибирские огни, 2012, № 5

предназначенные. Однако все это адвокатс­ кие придирки. А по сути? Какова мера вины Блока и всех тех, кто призывал слушать «му­ зыку революции»? Всех тех, кто величие сти­ хии ставит выше человеческой жизни? Все ли они потенциальные Геббельсы? И какую роль играет искусство во всей это истории с XX веком? Слышало ли оно музыку рево­ люции или исполняло ее? Этот вопрос еще предстоит нам задать себе со всей серьезно­ стью и не взирая на лица. Но прежде почему бы не вспомнить о том, что Блок был одним из немногих, кто не только услышал дионисийскую музыку сти­ хии, но и нашел в себе мужество прямо на­ звать ее сущность — бесовской, якобы мисте- риальное действо — балаганом? Но и покло­ нился ему, конечно. Да. Можно, конечно, укорить Николая II тем, что перед смертью (ужасной смертью!) он прочел «Протоколы сионских мудрецов». Но можно ли забыть его миротворческую ини­ циативу во время Гаагской конференции? Именно он первым из европейских полити­ ков попытался ограничить гонку вооружений, понял, что из себя может представлять наш «некалендарный...». И если бы властители Европы прислушались тогда к его доводам, не было бы никакого Холокоста и никакой рево­ люции. Но, может быть, самое сильное впечат­ ление в книге Макушинского производит то, что ее автор сам — дитя XX века, что он чув­ ствует ритм и интонацию этой катастрофы изнутри. Макушинского связывает с опусто­ шенными героями и антигероями этой кни­ ги нечто большее, чем ненависть и неприя­ тие — духовное родство. Это не только суд, но и плач по XX веку. Это духовное родство свойственно всем нам. И пока мы его не при­ знаем и не оценим, как оно того заслуживает, а это и есть народное покаяние, о котором го­ ворил Солженицын, XX век будет продол­ жаться. Но все, действительно, сложнее, и кни­ га Макушинского, конечно, намного сложнее и разнообразнее приведенной мной схемы. Но и «побочные» сюжеты — «ненароком о том же». Эссе, посвященные Филипу Лар­ кину (в сопоставлении с Ходасевичем) и Маргерит Юрсенар, написанные «в Мюнхе­ не, но по-русски и для русского читателя», представляют собой героическую попытку сделать эти иноязычные жизненные тексты частью русской культуры, минуя стадию пе­ ревода. Или филологические разыскания об основном сюжете русской литературы и философско-этимологические разыскания о слове «безусловное» в русском и немецком языках. Или несостоявшиеся романы — «В психушке (из советских воспоминаний)» и «Три дня в Ельце». «Три дня в Ельце» — текст, завершаю­ щий книгу. По жанру это нечто среднее меж­ ду путевыми заметками, историческим пове­ ствованием и эссе. Этот текст замещает дру­ гой — невыполнимый — юношеский замы­ сел Макушинского: «Мне виделась < ...> не­ кая повесть, действие коей должно было про­ исходить во время Гражданской войны, не в Ельце, но в безымянном каком-то городе, году в девятнадцатом, городе, освобожденном на­ ступающими на Москву деникинскими войс­ ками, снова занятом красными, или не заня­ том красными, захваченном, может быть, ка­ кими-нибудь “зелеными”, какой-нибудь бан­ дой, объявившем себя самостоятельным го­ сударством, советским или полусоветс- ким ...<...> Она (повесть) виделась мне как “роман на старый лад”, как что-то простое и строгое, без автора, без долгих рассуждений, без эссеистики. Только действие, страсть и страдание. Ничего не получилось из этого. Эссеистика возможна, роман на старый лад, увы, нет». По напряженности этот текст стоит ино­ го романа. В нем встречаются прошлое и на­ стоящее: «Елецкая республика», невероятная попытка противостояния надвигающемуся «ассирийскому» ужасу, и современный Елец с пыльными дорогами и малономфортабель- ными гостиницами без горячей воды. А про­ шлое это удивительно и ужасно, чего стоит хотя бы «Царь Глинский и всея правобереж­ ной Ворсклы», он же — Иван Гордиенко, «простой хуторянин», поцарствовавший не­ которое время в Полтаве, недалеко от Ельца. История страшная, но и смешная, герой ее — «наивный» злодей: «По царству своему разъезжают “в коляске, запряженной четвери­ ком, украшенные, вместо корон, свадебными венцами, взятыми из церкви. Когда коляска останавливалась возле церкви, сопровождав­ шая царя свита вносила Ивана Гордиенко в церковь на обитом бархатом кресле”». Макушинский тревожно всматривается в настоящее, чтобы понять, что в нем оста­ лось от прошлого, от «двадцатого» и «не двад­ цатого» века. Остались храмы, много храмов, которые «стоит, конечно, восстанавливать». Но слышится и авторское сомнение: не слиш­ ком ли их много, этих красивых, но полупус-