Сибирские огни, 2012, № 5

больнице» Пастернака, «Сретенье» Бродс­ кого. Разве эти тексты «не помнят», о Ком они написаны? «Нет ничего хуже нарочи­ той поэзии о божественном, опускающей земные вещи, земные чувства на уровень простою примера». Не сказать ли, что наро­ читая поэзия — это просто плохая поэзия, независимо от того, что является ее предме­ том? Конечно, так сказать нельзя. Нельзя на этом успокоиться. Потому что искусство в XX веке и правда умирает, а религиозное искус­ ство и правда становится невозможным. Но это его качество — не постоянный атрибут, а временное свойство. Неда только в том, что это свойство нашего времени. Поэтому, как пишет Макушинский в эссе «Двадцатый век» (пора снова вернуться к этому тексту), «под­ линное искусство, скажем это еще раз и со всею решительностью, своему времени ни­ когда не созвучно. Искусство — перпендику­ ляр, восставленный к времени. Никакого вре­ мени оно, по определению, не выражает. Ис­ кусство, в подлинной глубине своей, вообще ничего не “ выражает”, не “отражает”, не “изображает” и не “отображает”. Искусство — сбывается. Искусство есть — свершение смысла, и более ничего». Здесь не с чем по­ спорить и нечего прокомментировать, мож­ но только вслушаться в безупречно чистое — поэтическое звучание этих слов. Вообще, эссе Макушинского покоряют именно чистотой звука, даже тогда, когда име­ ешь честь не соглашаться с его идеями. Есть авторы, которые правы даже тогда, когда они ошибаются. Таков любимый Макушинским Ходасевич. Сходное ощущение остается пос­ ле чтения текстов самого Макушинского. Сила его интонации в бескомпромисс­ ности. Не хочу понимать, не хочу принимать эти «окаянные дни»! Если угодно, это инто­ нация обвинения. Мера злодеяний человека в XX веке требует не изучения, не понима­ ния, не постмодернистской игры в кубики. Она требует суда, карающего меча, отделяю­ щего жертв от палачей: «Строки, которые все­ гда были мне отвратительны. “Наверно, вы не дрогнете, / Сметая человека. / Что ж, муче­ ники догмата, / Вы тоже — жертвы века”. <.. .> Нет, никакие они были не “жертвы”, и ника­ кого не “века”, а были монстры, палачи и убийцы, и называть их “тоже жертвами” зна­ чит оскорблять память жертв настоящих, “миллионов убитых задешево”. Среди кото­ рых тоже, как известно, были прежние пала­ чи. Которые от этого не перестают быть пре­ жними палачами». Какая беспощадная прав­ да! Оправдан не будет никто. Мы слишком легко простили боль и по­ зор нашей истории, но только потому, что нам нет до нее никакого дела. Наша истори­ ческая «всеядность» — свидетельство не ши­ роты души, мол, «молюсь за тех и за дру­ гих», а элементарного равнодушия. И уже выросло поколение, для которого советский XX век стал «золотым» и «легендарным». Это в лучшем случае. В худшем — они по­ вторяют формулировки старых советских учебников, которые кочуют из одного рефе­ рата в другой. Они не видят ничего плохого в том, чтобы прокомментировать творчество Брюсова цитатой из Ленина. Им просто все равно. Книга Макушинского призвана взорвать это благодушное равнодушие. Если у нас не было Нюрнбергского процесса, пусть будут хотя бы эти слова. Быть обвинителем — не самое почтен­ ное занятие. Позиция Макушинского-обвини- теля, конечно, уязвима, как уязвима любая определенная позиция. «Двадцатый век не сводим к модерниз­ му и производным от оного измам. Двадца­ тый век не равняется “двадцатому веку”», — пишет Макушинский. Можно ли уместить его в нескольких страничках, и даже в рамках од­ ной книги? То, что произошло в XX веке, се­ годня рассыпано по страницам диссертаций, трактатов, учебных пособий, но оно требует обобщающего взгляда. Однако этот ракурс порой делает Макушинского нечувствитель­ ным к деталям. Оно и понятно. Всегда есть риск увязнуть в этих бесконечных подробно­ стях личной жизни того или иного фигуран­ та, «все было сложнее» и т. д. За этими «при­ нятиями» и «пониманиями» скрывается ин­ теллектуальная трусость. Убегая от нее, Ма­ кушинский впадает в другую крайность. Ру­ бить, так с плеча! И вот, на скамье подсуди­ мых рядком сидят Гитлер и Николай II, Геб­ бельс и Александр Блок. Блоку, понятное дело, припомнили его «несказанную радость» по поводу гибели «Ти­ таника». Это не самое умное высказывание поэта, что уж тут говорить, но заметим, сде­ ланное в дневнике, а дневник Блока, в отли­ чие от многих дневников советских писате­ лей, действительно не был предназначен для публичного прочтения. Об этом стоило бы подумать, прежде чем цитировать его дву­ смысленное о «чае» и «несказанном», слова смешные и, может быть, глупые, но не нам