Сибирские огни, 2012, № 5

Разве не удивительно, что первая половина XX века была решительно непохожа на вто­ рую? Бунтарская кровавая нетерпимость в начале и постмодернистское равнодушие в конце. Как одно произрастает из другого? Так же, как старик «вырастает» из юноши: «Двад­ цатый так и не вырос. Его жажда чистоты и точности, “абсолютной живописи” и “чистой поэзии” есть мальчишеская боязнь жизни, более ничего. <.. .> Не сумев повзрослеть, он превратился в инфантильного старичка. Ста­ ричка, повторяющего свои детские шалости». Юноша убегал от «действительности» в ре­ волюцию, старик — в виртуальную реаль­ ность. Но «кровавый отсвет в лицах» и полу­ сонное мерцание мониторов — явления од­ ного порядка. За ними стоит одна и та же мыслительная операция — унижение творе­ ния, банализация мира. Эту очень глубокую, центральную для книги мысль Макушинский высказывает как бы между делом, по случаю, откликаясь на известное высказывание Ум­ берто Эко. Приведу эту цитату целиком: «Ум­ берто Эко, небезызвестный автор популяр­ ных романов, излагал “суть” так называемо­ го “постмодернизма” следующим образом (цитирую): “Постмодернистская позиция напомина­ ет мне положение человека, влюбленного в очень образованную женщину. Он понимает, что не может сказать ей “люблю тебя безум­ но”, потому что понимает, что она понимает (а она понимает, что он понимает), что по­ добные фразы — прерогатива Лиалы. Одна­ ко выход есть. Он должен сказать: “По выра­ жению Лиалы — люблю тебя безумно” . Лиала, как я выяснил из комментари­ ев, это псевдоним некой итальянской пи­ сательницы, сочинявшей тоже весьма по­ пулярные — очевидно, “бульварные” — ро­ маны < ...> Но дело здесь не в Лиале, ко­ нечно, и не в прочих поставщиках развле­ кательного чтива. А дело в том, что именно это чтиво и служит здесь точкой отсчета. < ...> Зна­ чит, чтобы оказаться в “ситуации постмодер­ на”, надо прежде всего свести “уже-сказан- ное” к “Люблю тебя безумно” . Надо прошлое сделать пошлым... Вот это опошление, бана­ лизация мира и есть, очевидно, первый, изна­ чальный акт постмодернизма ». Весь ужас XX века как явления (а не как отрезка времени) в том, что он стремился за­ полнить незаполняемую пустоту, компенси­ ровать невосполнимую потерю, вспомнить то, что было «прежде» действительности, то, что некогда составляло центр существования человека. Но о самой потере Макушинский говорит как-то глухо и вскользь: «разум пере­ стал быть Божественным разумом». Вопрос, что за потерю пытается и не может компен­ сировать «настоящий, некалендарный XX век» — вопрос чуть ли не риторический. От­ вет на него настолько очевиден и прост, что его даже как-то неудобно произносить. Макушинский не боится трудных вопросов, но избегает простых ответов. Тягу к абсолют­ ному он стремится заглушить «любовью к от­ носительному» (название одного из его эссе). В этом эссе Макушинский не столько фило­ софствует, сколько делится опытом. Абсолют­ ное, в его понимании, — это Нечто или Не­ кто, не столько Бог, сколько воспоминание о Боге в тот момент, когда человек ни в чем не чувствует Его присутствия, и поэтому «мерк­ нут все краски», мир погружается в «серый сумрак, в непреодолимое “зачем?”, непобе­ димое “ну и что?”». Не есть ли этот серый сумрак — духовное основание пустоты XX века? То, что Макушинский определяет как чувство абсолютного, тягу к абсолютному, можно назвать и по-другому — тоской бо- гооставленности. Не случайно противопо­ ложное состояние — «любви к относитель­ ному» — он определяет как состояние, «ког­ да божественное присутствие ощущается в чем угодно». Из противопоставления абсо­ лютного и относительного Макушинский делает шаг в сторону противопоставления религии и искусства: «святые стихов не пи­ шут». Идея о невозможности религиозного искусства «любима» двадцатым веком не меньше, чем мысль о смерти искусства как такового. «Поэзия, — размышляет Макушин­ ский, — все равно, конечно, о том же, о “са­ мом главном”. Но она как бы ненароком о том же. Она об этом как бы не помнит, и должна не помнить, вот в чем все дело». Здесь воз­ никает сам по себе странный «образ» поэзии, которая кому-то что-то должна (не вспомнить ли пушкинское «должна быть глуповагга»?). То есть, проще говоря, должна сделать вид, что она забыла о существовании Бога. К чему это притворство? Эту мысль, конечно, легко оп­ ровергнуть примерами. Псалмы царя Дави­ да. Разве не высочайшая поэзия о «самом глав­ ном»? «Божественная комедия» Данте. Неуже­ ли только аллегорический рассказ о борьбе гвельфов и гибеллинов? Ода «Бог» Ломоно­ сова? «Пророк» Пушкина? И в XX веке: «В