Сибирские огни, 2012, № 5

КНИЖНАЯ ПОЛКА ПЛАЧ ПО ДВАДЦАТОМУ ВЕКУ Макушинский А. У пирамиды. Эссе, статьи, фрагменты. М., 2011. Книга Алексея Макушинского «У пира­ миды» во многом (в главном) является отве­ том на размышления Осипа Мандельштама о природе и особых свойствах нашего време­ ни. В знаменитом эссе «Девятнадцатый век» Мандельштам пишет о неспособности этого века вступить в диалог с другими эпохами, с другими культурными явлениями, в конце концов, о его онтологической ущербности. Мандельштам ощущал «девятнадцатый век» как начало современности, так, как сегодня мы переживаем боль и трагедию века двад­ цатого. Мысль об особом безумии XX века, о кризисе культуры, умирании искусства мед­ ленно, но верно, становится хрестоматий­ ной. От этого она, конечно, не перестает быть ключевой в осмыслении того, что с нами происходит и что еще может произой­ ти. Эта хрестоматия включает в себя более чем достойные имена: Н. Бердяев, о. С. Бул­ гаков, В. Вейдле, X. Зедльмайр. Не их вина, что мысли и слова, от которых судорогой дол­ жно сводить горло, мы произносим легко и непринужденно. Почти так же легко, как сак­ раментальное «Бог умер». Мы объективиро­ вали эти знания и потеряли возможность ужа­ саться. Блистательное эссе Макушинского «Двадцатый век», открывающее его книгу, на­ писано с целыо разбередить эту рану, заста­ вить нас ужаснуться снова тому, к чему мы привыкли. Ужаснуться и вознегодовать! По­ чувствовать боль! Проснуться же, наконец! «Как это вообще могло случиться? Как мог такой век случиться? Как угораздило челове­ чество забрести — в такой век?» Историю нужно не изучать, а понимать. Мы же слишком рано принялись изучать и классифицировать то, что требует живого, а не формального ответа. Потому что «двадцатый век начался раньше двадцатого века». Кто знает, когда он закончится? Что же такое «двадцатый век» как явле­ ние? Прежде всего, «двадцатый век» начина­ ется на фоне господства «действительности» как мыслительного конструкта. Действитель­ ность, по мысли Макушинского, — это явле­ ние историческое, идея, формирующая нашу наивную картину миру. Это понятие пришло на смену природе, которая еще раньше заме­ нила собой творение. «Действительность, — пишет Макушинский, — нам чужда, но мы сами являемся ее частью. Это значит, что мы с самого начала на чужбине, у нас нет роди­ ны». Действительность, или повседневность, воспринимается как нечто противостоящее празднику, как нечто негативное, и «негатив­ ный характер повседневности, т. е. основной действительности есть ее главное свойство». Но вот парадокс, далекий и от «наивного» ре­ ализма, и от «суровой» действительности: модернистский, а затем и постмодернистский проект не дал нам иных моделей бытия, мо­ делей, которые получили бы всеобщее значе­ ние. Поэтому немассовое искусство в XX веке непопулярно, поэтому оно более не устанав­ ливает норму, но воспринимается как откло­ нение от нее. Мир, такой, каким его себе представляет «двадцатый век», противостоит человеку, что и порождает «роковую пустоту» в душе. Пото­ му что жить в «действительности» нельзя. Эту пустоту искусство пытается заполнить крив­ лянием авангарда и кинематографа, а полити­ ка (политики) — кровавой бойней, которая только и может расшевелить полусонного обы­ вателя. Поэтому грандиозность трагедии и ве­ личие искусства, прославляющего эту траге­ дию, для Макушинского равно отвратительны. Отвратительно и величие «богини Истории» как высшей смыслопорождающей инстанции, во имя которой были пролиты реки крови («Конец истории и конец Истории»). Макушинский обладает редкой способ­ ностью видеть таинственное в привычном.