Сибирские огни, 2012, № 5

ный девичий хохот» (эпитет, конечно, указы­ вает на блеск зубов хохочущих девушек), «сер­ дцу тесно биться» не романтически -вообще, а в [грудной] клетке... Нельзя не отметить и изумительной игры звуков в двустишии «Моя весна, моя невеста, моя заветная мечта!» И всё же: от вполне земной красоты и посюсторонней мечты стихотворение при­ водит к «беспредельной высоте». То же можно сказать о полном глубо­ кого умиротворения и живо напоминаю­ щем тютчевский шедевр стихотворении «К осени». Поэтическое содержание здесь далеко не равняется совокупности образов. Как го­ ворил поздний В. Б. Шкловский, это уже «не сумма приёмов», но «умножение, может быть...» Схожий феномен ощущается и в потря­ сающем как предметной конкретностью, так и масштабом художественного обобщения стихотворении «Большая кровавая лужа в небе отражена...» Именно так, у Тюрка лужа отражается в небе! Скрытый трагизм совер­ шенно обыденного, пусть и убогого, суще­ ствования, вдруг выявляется багровым зака­ том с невыносимой силой: Забор, два тополя, будка Собачья, и всё в крови... Гиперболизированный образ есте ­ ственно перерастает в символ. И даже такое скромное по материалу стихотворение, как «Лестница», в художественном итоге созда­ ёт вполне символистское ощущение: через ряд точно названных реалий выражается не­ выразимое'. атмосфера... Итак, два выхода в символизм: роман­ тический и реалистический, оба хорошо из­ вестные в истории русской литературы ру­ бежа веков. Своеобразие Гюнтера Тюрка зак­ лючается в том, что «высшая реальность», в которую буквально выталкивала поэта пред­ метная данность, привела его к не то чтобы оригинальной — но глубоко выстраданной мистической картине мира. Поразительной особенностью её про­ явления и в творчестве, и в жизни оказывает­ ся соприсутствие с постоянной и также глу­ боко прочувствованной лютеранской верой. Мотивы очистительного страдания, искупи­ тельной жертвы, евангельские имена, сюже­ ты и образы сопровождают Тюрка на всём протяжении его человеческого и поэтичес­ кого пути; нет никаких сомнений, что хрис­ тианская парадигма была для Г. Тюрка в выс­ шей степени значимой. О каком же мистицизме идёт речь? Прежде всего, это чувство природы: не христианское. — и. как правило, не язычес­ кое (но здесь есть поразительные исключе­ ния, заслуживающие отдельного исследова­ ния). — чувство природы, граничащее с ме­ темпсихозом и почти всегда трансперсональ­ ное. Такие стихотворения, как «Лошадиная тень», «Июнь», «Сквозь мглу дождливого тумана...», «Перед освобожденьем», «Ра­ дость вернулась ко мне...» при полной есте­ ственности переживания несут в себе уди­ вительную чуткость и сопричастность окру­ жающему и мировому. Можно счесть такое самоощущение пантеистическим; в конце концов, оно про­ диктовано тем, что общение с сибирской природой дарило поэту и человеку самые прекрасные моменты в течение лагерных лет. Это обострённое чувство красоты и мило­ сердия природы как не-человеческого бы­ тия сохранялось и позже, в бийской ссылке, где к ним добавилось нелёгкое счастье суп­ ружества и отцовства, также глубоко и пол­ но воплощённое в стихах. Так, ни пантеизма, ни антропоморфиз­ ма в чистом виде мы не найдём в свежо (и рискованно) рифмованном сонете: Быть может, оттого, что в юности я жил Под пологом широколиственного леса, Что не мрачила свет мне пыльных бурь завеса. Что с головой меня скрывали волны ржи. Быть может, оттого, что долго я тужил, Когда был силой взят из-под его навеса. Что я глаза себе об острый край изрезал Меж небом и землёй натянутой межи,— Та рощица вдали — вдруг сознанное счастье: Вся жертвенность земли, вся женственность участья, Вся нежность братская шершавого ствола... Ты жив ещё во мне, росток воспоминанья Божественной любви, блаженства и страданья, И никакая жизнь тебя не извела! Нельзя не изумиться в очередной раз мастерству поэта, строящего секстину на одной доминирующей аллитерации ж-н-(в)\ жертвенность — женственность — неж­ ность — божественность — блаженство — жизнь, наконец!