Сибирские огни, 2012, № 5

И потому прослеживание влияний и об­ щности генезиса мало что сулит в изучении тюрковского феномена. Можно усматривать те или иные факторы сходства и сближения — но они оказываются детерминантами судь­ бы, а не поэтики... В первую очередь в наследии Гюнтера Тюрка привлекает внимание романтическая составляющая его лирики, поскольку в ней многое из того, что связывается с понятием романтизма [2], воплощается стилистичес­ ки ясно и полно. Среди первых впечатлений нельзя исключить даже предположения о заведомой вторнчности: о прямом подража­ нии великим образцам начала XIX века, под­ ражании, не связанном с поздне- или неоро­ мантическими интенциями. Прежде чем будут замечены глубоко оригинальные черты, обратит на себя вни­ мание то, что Тюрк с удивительной чисто­ той и верностью тона продолжает традиции немецких романтиков, и можно даже ска­ зать точнее: русских переводов поэзии не­ мецкого романтизма. Нелишне вспомнить, что значительная доля русских романтичес­ ких шедевров обнаруживается как раз сре­ ди этих переводов. А это касается и техни­ ки, и тематики. С точки зрения историчес­ кой поэтики, арсенал Тюрка богат и разно­ образен [3], но почти полностью укладыва­ ется в рамки, характерные для середины пре­ дыдущего века. Ещё более показательна романтическая тематика множества произведений поэта. Поразительные по лирической проникно­ венности стихотворения о природе; горькие и остро-ностальгические строки о неиспол­ ненных обещаниях судьбы; элегические сти­ хи о мучительно-прекрасных воспоминани­ ях, лучших, иск.пючительных эпизодах про­ шлого... Один из наиболее устойчивых и пронзительных мотивов в поэзии Тюрка — характерно-романтическое восприятие «ми­ ровой тюрьмы» я невозвратимое™ ушедше­ го счастья: даже если справедливость будет восстановлена — а будет ли? — то жизнь, увы, прошла. Однако во многих случаях интенсив­ ность романтического переживания приво­ дит к прорыву в иную, трансромантическую реальность [4]. Если романтики открывали некое потаённое лицо той же данности, за­ мечали неисчислимые переклички, в том числе и с лирическим я, то у Тюрка нередко возникает выход за рамки действительности, в которой бодлеровские соответствия рез­ ко отстраняются несоответствиями. Так, в восьмистишии Как высоко напряжены Морозом взвинченные струны! Среди белесой тишнны Один внимаю песне лунной. — Нет, не одни: над Iо.юной В мерцанье высоты бездонной Мой Бог таинственно-живой. За гранью мнра затаённый. — задана типично-романтическая ситуация: одиночество, лунная песня в тишине, мер­ цание бездонной высоты. Но отправная точ­ ка не обещает комфортного разрешения и приятия самой этой ситуации хотя бы из-за сильного мороза (недаром тишина белёсая: луна освещает морозный туман), задающе­ го некое высокое напряжение — пережива­ емое, несомненно, как страдание. Вместо условно-романтических струн , здесь лунную песню сопровождают взвинченные струны. Но эта безысходность вдруг обращается в страницу вечного диалога человека и Бога, причём «затаённого за гранью мира»! В экспозиции следующего стихотворе­ ния всё начинается с глухого страдания, пе­ реданного не реалистически — через пред­ метное выражение, а романтически — че­ рез представления героя-невольника: Пыльный день. Сухой и тусклый вечер. Небосвод от зноя отвердел. Кажется, его и вспомнить нечем, Этот день невольничий без дел... Так же, в переживании героя, начинает­ ся и трансформация ландшафта: Но смотри: синеющею тучей Нал полуиссохшею рекой Заклубилось облако созвучий Дальнею тревогой и тоской. Только синеющая туча указывает на то, что, возможно, речь идёт о реальной при­ ближающейся грозе, — казалось бы, вполне романтическое соответствие. Но далее вступает уже не-романтический мотив: вме­ сто предчувствия или прозрения чего-то иного — экстатический переход в инобытие и сверхличное сознание. Духота сгустилась до предела, Вспыхивают строчки в тишине. И священный трепет то и дело Знобко пробегает по спине. Грянь же, гром Господень, чтобы с треском Раскололся этот небосклон, Чтобы, оглушённый, я от блеска Красоты и истины ослеп! I 1 заказ Яг 629 161