Сибирские огни, 2012, № 5

ный, везением, молодостью, бесконечностью. Когда там умирать? Сказки все это, сказки, дурацкие архангельские сказки!.. И рухнул сразу, даже крикнуть не успел. Весенний л ед ... Что-то из глубины поднялось с ледяным шумом, выдохнуло, осело... И воца­ рилась тишина. Когда там умирать, Денис? Молчит. В самом глубоком месте ушел, по инерции под лед затянуло, не понял ничего... да на выдохе. Хлебанул водицы ледяной, затих. Я ближе всех был, кинулся плашмя на лед, пополз. Сразу вымок весь. Ползу, — а далыне-то что? Ну, доползу. Ну, полынью увижу, да не полынью даже, а место, ледяной кашей забитое. Дальше-то что? Нырять? Как дошло до меня, что два жмурика будет, а не один — повернул назад резко. Дополз до берега, в бараки рванул. Ору, плачу, сопли во все стороны. И не Дениса мне жалко, а себя больше — ведь всенеп­ ременно запорют до полусмерти. Но бегу. И никакой, понимаешь, логики. Челове­ ка, друга — не жалко, а себя жалко... Гадко, противно, а есть такое. Всю жизнь потом помнилось. И всю жизнь потом мерзко, до скрипа зубов. И хочется в морду дать совершенно незнакомому человеку. И давал. За тот свой липкий, бездарный, мелочный страх. Почему-то в этом мире отвечает всегда невиновный... А время идет. Пять минут уж прошло. Из подъезда вездесущие два тунеядца выходят — братовья Леонтьевы. Этим завсегда хлеба и зрелищ не хватает, как и выпить. Но на мне все написано, даже рассказывать не надо. Только рот открыл, как один за лестницей рванул, второй за веревкой, а к тете Нине, матери, значит, Денисовой, даже и не подумали. Потом, дескать. Инстинктивно сообразили, что нечего ей сердце рвать на куски, успеется. Десять минут. Кроме Леонтьевых, еще Петька Смарагдин и Лёнька Зеленых приперлись. У них у обоих на берегу лодки. Впрочем, какие там лодки... В сарае два корыта несмоле­ ных. Ключей от сарая хрен найдешь. Всегда так. Чего надо, того и нет. А время идет. Замки с сарая на берегу мужики сбили, одну лодку выволокли на лед. Стоит боком, киль ей не дает прямо встать. К полынье ее потащили. Ближе к полынье лодка лед проломила и на ледяной каше закачалась. По лету все знают — глубина тут метра два с половиной, не больше. Смарагдин веревкой обвязался, в воду рух­ нул. Леонид конец держит. И тут весь берег почему-то в людях оказался. И тетя Нина бежит (какая-то зараза сообщила). Кто-то с калиткой наперевес, кто-то стре­ мянку стальную кинул, утопив немедля. Разворотили-размешали весь лед. Леонть­ евы под это дело уже водку несут — растирать. Или для сугреву. И тут Смарагдин нащупал Дениса. Зацепил. Вытянули в лодку, с лодки на берег. А когда его Смарагдин в лодку грузил — я все понял. Как бы это сказать... Спит человек — у него форма все равно есть. Он руки по-живому держит, ноги у него в тонусе, живот ходуном. Без сознания будет — даже тогда он форму имеет, потому что искра в нем жизненная. А Дениска формы уже не имел. Руки-ноги плетьми, шлангами поливочными, только без напора. Все. У Смарагдина зуб на зуб не попадает, губы не разжимаются. Леонтьевы ему влили чего положено тройную дозу. Сердобольный народ на живого все полушуб­ ки накинул, а с Денисом другая специфика. Свалили его на берег и стоят. Тетя Нина давай реветь и искусственное дыхание делать. В рот дышать. Может, на тот свет бы его отправила, да во втором бараке как раз чего-то справляли-веселились, в гостях врач был. Он по уху, горлу и носу, но все одно — лепила. Не кирпичник. Прибежал он с груздем на вилке, давай по науке оживлять. Дениса перевернул, воду слил с него, как с радиатора, одежду сорвал, давай сердце запускать. Плясал вок­ руг него минут тридцать, а тут и скорая помощь. И тоже ведь повезло. Чего-то у ЮРИЙ БРИГАДИР СИРЕНЕВЫЙ БРАЖНИК