Сибирские огни, 2012, № 5

рой, с остатками вина, протянул Юльке, найдя ее на скамейке неподалеку от крыль­ ца, что-то невнятно бормочущую, словно декламирующую с полным ртом. Кирилл вспомнил, как менялся ее голос, как произносила она слова о ветке, полной цветов и листьев, а потом возвращалась к прежним интонациям. И тут же вспомнил, как в первый раз, давно еще, увидел ее издалека: она чертила какие-то значки на рассыпанном песке — зачем-то он подумал тогда об Архимеде — и что-то бормотала невнятно, прямо как теперь, а мальчик лет десяти сказал другому мальчи­ ку: «Юлька-поэтееса». Кирилл услышал и запомнил, а потом забыл обстоятельства узнавания, а сейчас снова вспомнил, откуда ему знакома эта странная незнакомка, умеющая быть и такою, и другой... В Юлькином бормотании Кирилл услышал: Мы странные стальные страницы, Мы пепельные перси Эриний... Но сам он не был уверен, что именно эти слова только что прозвучали... Взяв протянутый стакан, Юлька замолчала, сделала глоток и, повернувшись к Кириллу, уперлась пристальным немигающим взглядом ему в глаза. — Кирилл. Тебя зовут Кирилл, — констатировала она четко, каким-то фаталис­ тическим тоном. Он чуть удивился — в разговоре его имя вроде бы не звучало. Не отрывая взгляда, женщина продолжила: — Ты ведь знаешь, что меня зовут... Юлька Поэтесса, имя и фамилия, я так решила, — с упором на «я» повысила она голос. — Никто не знает, а ты знай... Закурить дай. Деньги есть еще? Кирилл энергично закивал, как будто боялся, что она испарится, пропадет, дема­ териализуется сей же миг. Достал пачку «Оракула» и с готовностью протянул ей. — Пойдем вина купим. Посидим. Там не хочу. Гадюшник, — как-то устало проговорила она, замолчав. Так они и шли — молча. Кириллу казалось, что сердце его бьется столь громко и пульс такой частый, что встречные будут на него оглядываться, как на террориста с часовой миной за пазухой. Пустой стакан Юлька поставила на ступеньку крыльца, не позволив Кириллу возвратить его в заведение: — Не трожь. Все они твари, козлы вонючие... И Кирилл восхищенно слушал эти слова, чувствуя, как сладость снова перепол­ няет его, окружает, образуя сферу, центр которой— зверское желание — набухает у него в паху, гранитный жезл умопомрачительных размеров. Ни в чем уже не отдавая себе отчета, у входа в магазин, где предполагалось купить вина, он встал на колени и начал покрывать поцелуями лодыжки своей спут­ ницы, которая заливалась тонким смехом и смеялась, смеялась... а потом прогово­ рила: — Молодчинка, живчик. Я мимо тебя пролечу со всеми цветами и листьями — оглянуться не успеешь, так что лови момент. Пока я добрая. Они купили две бутылки вина, дошли до почтамта, и Кирилл спросил: — Почему ты такая разная? — Понятия не имею. Каким это боком я разная, ты меня не знаешь совсем и не узнаешь. Кто тебе дал право судить, какая я?! А впрочем... ты прав, но я не отвечу. Просто сегодня ты мой каприз, я поэтесса, художник и модельер. Мой отец был философом, академиком, но он не понимал и никогда бы не понял моего императи­ ва, моей мотивации. А мама — технарь, дэ-тэ-эн, что с нее взять... Одна я — дурочка деревенская, позор семьи: пишу, рисую... Открывай вино? Кирилл попытался извлечь из бутылки пробку. Нужен был штопор. — Может, пропихну внутрь? ИВАН РАССАДНИКОВ КАПРИЗ