Сибирские огни, № 3, 2010

остальное в кусты отшвырнул. А там — тени какие-то зашевелились. Пропала со­ бачка... Тут же глянул на меня: вроде как молчать приказал. Я стою, как вкопанный. Совсем ошалел... И сгинул он. Будто и не было ничего... А я •— как сел на лавку, так и пошевелиться не мог... Вроде — одеревенел. Кузьмич Сидорова на смех-то поднял, конечно. Всю обратную дорогу по этому поводу балагурил. Однако по рогам так и не врезал почему-то... Ночевать остались в деревне. Кузьмич с Витюней и шофером у своих знакомых, что ли. Короче, от начальства подальше, к водовке поближе. А Михалыч с Сидоро­ вым вдвоем в пустой избе одни остались... Наутро Кузьмич Михалыча первым увидел. И ахнул. Стоит Михалыч на крыльце избы — весь седой, как лунь. А в избе Сидоров спит, спокойно так, сном младенца. А Михалыч мрачный весь. Говорит, всю душу из него ночью Леха вынул: стоял у окна и выл по-волчьи. Полнолуние было. Ну, что ж... Постояли они. Перекурили это дело. Потом «Урал» подошел. И— поехали в город... А про случай этот Михалыч велел никому не говорить. И не ездили они больше туда. Ни на какие рекогносцировки. Ни за каким золотом... ) ЩЕМЯЩЕЕ ЧУВСТВО ДОРОГИ Азартный у нас народ, можно сказать, иногда просто отчаянный. Выскакиваю из вертолета, едва присевшего на маленькую деревянную площад­ ку. Ветер сразу же накидывается, пронизывает насквозь и пытается сбить с ног. Свист и грохот винтов. Говорить что-либо — бесполезно, все как в немом кино. К нам бегут со всех ног по узкой тропочке в снежных барханах люди с огромны­ ми баулами. Смена вахт в тундре. Одни только что прилетели на работу, другие тем же рейсом отправляются домой. Спешка сумасшедшая. Пока последние из вновь прибывших, усиленно корячась, еще только пытаются выгрузить свои пожитки из вертолета, туда же полным ходом начинает грузиться команда отъезжающих. Все толкаются на встречном ходу, увесистыми сумками своими пробивая себе дорогу в светлое будущее. Внезапно сталкиваюсь нос к носу с Цуранком. Он миролюбиво улыбается. Вахта его кончилась, отчего бы и не поулыбаться в кои-то веки. Не любят его на буровых. Нет, не так. Его не просто не любят, а ненавидят смертным боем, да все бестолку. Цуранок прекрасно знает о том и говорит усмешливо: «А я не девушка, чтоб меня все любили». Нет здесь такого дела, в которое он «не совал бы свой нос» (так выражаются его горячие «почитатели»). Он знает буквально все о каждом предмете, находящемся на буровой, и о каждом работнике: какой предмет и какой работник в каком состоянии пребывает и где находится сейчас, и, главное, чего стоит на самом деле. Терпеть не может расхлябанности, разгильдяйства и бездель­ ничанья. А пороками этими, по его твердому мнению, страдает почти все живое на земле. И поскольку мнения своего он ни от кого никогда не скрывает, то и отно­ шение к нему — соответственное. Перед выездами в поле я частенько общаюсь с ним по телефону: знаю, что он подготовит к приезду все, что необходимо по работе. В этом смысле Цуранок, мас­ тер вышкомонтажного дела, человек обязательный, не как все. Сейчас он рад встрече со мной, а более всего тому, наверное, что отмучился, отбыл свои вахтовые дни и может вернуться домой, к любимой им таежной природе и любимому своему охотничьему занятию, с которым исшагал чуть ли не половину иркутской тайги. Пользуясь тем, что шум винтов на время ослабел, мы здороваемся. И я тут же узнаю пренеприятнейшее известие: вездехода, который мне крайне необходим по моим командировочным делам, нет и не будет. Вернее, эта груда железа существует, ЭЛЬДАР АХАДОВ ЩЕМЯЩЕЕ ЧУВСТВО ДОРОГИ