Сибирские огни, № 3, 2010

ЭЛЬДАР АХАДОВ Щ ЩЕМЯЩЕЕ ЧУВСТВО ДОРОГИ ТУМАНЫ ТУНГУССКИЕ Плывут туманы над Нижней Тунгуской. Плывут, плывут... Просвечивают сквозь них долгие, протяжные, словно эхо, берега: где высокие да обрывистые, где низкие да замшелые. Бегут по берегам деревья лесные— листвен­ ницы, березки... Бегут, бегут, прячутся в туманах от ветра осеннего, студеного, не­ пременного. А не укрыться им за туманами, не спрятаться! Разнесет ветер и туманы, разнесет, разгонит, а что не разгонит — то в небо подымет, в облака-тучи обратит, дождями на землю прольет, снегами выметет... Плывут туманы над Нижней Тунгуской, словно призрачными ладонями, словно пальцами белесыми чуть касаясь реки-красавицы. Ожерельями-плесами расплеска­ лись вдоль нее бесчисленные бусинки-самоцветы — сердолики рыжие, кварцы мо­ лочные, прозрачные горные хрустали да цветные яшмы... Говорят, если терпеливо вслушиваться в туманы, то можно порой различить в них древний, манящий, таежный голос, сказочный голос девки Синильги... Плывут туманы над рекой, плывут, словно души человеческие, Синильгой завороженные, влюбившиеся в эти берега, в эти оленьи тропы, в эти поющие горлом диковинные эвенкийские скалы... Ходят в глубинах речных, изумрудных, рыбы могучие — бесценные темные таймени. Светом брызнувшим отражаются на речных волнах радуги небесные. И, конечно, наступают однажды ледяные, морозные ночи долгие, дни короткие... Утечет время, вьюгами завьется, снегами уляжется, унесет путника далеко-дале­ ко от сибирской реки. И вдруг, ненароком, вздрогнет оно в самом сердце, вернется эхом, наснится-нагрезится, и поплывут, поплывут снова сквозь память человечес­ кую волшебные туманы над Нижней Тунгуской... ЖИВОЕ СОЛНЦЕ Руками его не потрогаешь. На вкус не попробуешь. Но оно — живое. Такое же живое — как небо. Живое солнце. Вот оно переливается в радуге. А вот становится свечкой над горизонтом. А вот— прорывается сквозь облака, прорывается, мутнеет и тонет в мареве... и опять прорывается. Пока не прорвется окончательно. И тогда сияет, как улыбка. Простодушно так сияет, смущается и ... опять сияет. А вот ветер бросается в него песком и пылью. А вот волны рвутся к нему, на­ смерть разбиваясь о скалы. А потом— опять рвутся к нему. Потому что смерти нет. Вот оно заходит за горизонт и сияет оттуда, из-под земли, цепляется лучами- пальцами за ускользающее истаивающее аметистовое небо. А вот — не заходит совсем. На Севере. Не заходит — и все. О, какое упрямое! С характером! Живое солнце. Обидчивое. Зимой ему холодно. Покраснеет от мороза, уйдет с горизонта и греется где-то на юге. Вот же нежное какое! Вообще до весны может не выглядывать. В южные края подается, вместе с птицами. Там хорошо. Там всегда лето. Живое солнце. Очень живое. В руки не дается. Вечно перекатывается. Вечно торопится куда-то. Мир посмотреть. Себя показать. В мире ведь все живое. Все жи­ вет. Все дышит. Все чувствует. Все понимает. Всему больно. От всего радостно. Ни­ чему нет конца... ВОЛКИ В Сухобузимском районе за деревней Павловщина к парому через Енисей съехали на бортовом «Урале». Верх его был крыт брезентом, и потому, озираясь на мелкий моросящий дождь, никто из кузова не вылез. Там, под брезентом, было как- то ловчее, чем снаружи. Мордатый Кузьмич, раскрасневшись под «Мадеру», тра­ вил свои фирменные байки. Остальные — геолог Сидоров, Витюня (местный кадр) и сам Михалыч — слушали.