Сибирские огни, № 3, 2010

ности времени и пространства. Мира, в обычном его понимании, не существовало. Я и сам не существовал. Я был совокупностью тремора, изжоги, тошноты, бессон­ ницы и головной боли. Не раз я вываливался из гамака, опрокидывал ведро с соб­ ственными отходами. И все пил и пил чуть подслащенную теплую воду, зачерпывая из бака мятой алюминиевой кружкой. Наконец боль утихла, перестала грызть мое тело (или это перегорели рецепто­ ры), и я заснул. Там, во сне, я столкнулся с еще большей проблемой. Моя истощен­ ная психика подверглась нападению неизученных, не поддающихся сепарации сил со стороны подсознания. Я слышал обрывки собственных реплик, перед глазами мелькали картинки, взятые из памяти и склеенные в произвольном порядке. Я пла­ кал, я смеялся, я бредил. Я видел себя со стороны, и мне было ужасно жалко себя. Единственный отрезок жизни, который можно было назвать абсолютно счаст­ ливым, был короток, темен и покрыт слизью, он проходил в утробе матери. Во всех прочих местах я чувствовал себя неуютно, как на чужбине. Я выглядел либо жалким, либо глупым, либо жалким и глупым одновременно, что было совсем отвратитель­ но. Иногда я пытался вмешаться в воспоминания, чтобы исправить что-то важное, преодолеть то, что в свое время не преодолел. Пытался из последних сил и в резуль­ тате вываливался из гамака. Иногда я кричал, приказывал, просил и умолял, чтобы поток воспоминаний прекратили или хотя бы дали передышку. Но тщетно. Меня никто не слышал. К счастью, я все еще был способен делать примитивные выводы. Это свойство помогло мне заметить, что воспоминания не бесконечны и подаются в определен­ ной последовательности, словно записаны на некую пленку, начало которой склеено с концом. Повторения давали мне возможность привыкнуть к себе, смириться с самим собой. Какое-то время спустя краски стали тускнеть, амплитуда эмоций снижаться, наверное, я стал уставать. Жалость к себе прошла — ее вытеснило отвращение. К жалости, разумеется. Оно же сообщило мне силы. Я выбрался из гамака и принял­ ся молча и сосредоточенно бить ботинками в задраенную железную дверь. Мне открыл Косберг, в одной руке он держал свечу, в другой — бутылку пива. Каперанг внимательно смотрел на меня, лицо его казалось невозмутимым и непод­ вижным. — Будешь? — спросил он, показывая на пиво. — Нет. — Молодец, — сказал он. — А я выпью. Ловким движением кортика каперанг содрал пробку, в четыре заглота выпил пол-литра, а затем высосал пену. Самолюбие требовало разъяснения манипуляций, но вместо этого у меня выр­ валась фраза, присосавшаяся во время скитаний по Ботаническому саду: — Бутылочку можно взять? — Сам пью, сам сдаю, — не разрешил Косберг, спрятал пустую тару в боковой карман пиджака и вытащил сигареты. — Кури. — Бросил. — Давно? — Давно. — Молодец, — похвалил он меня, закуривая. — А я вот не могу себе отказать. Нет силы воли... Я не подозревал, что это была проверка. Первая проверка из многих, или по­ верка, как выражался Косберг. Отказавшись от пива и курева, я был зачислен в личный состав «Родины». Можно сказать, случайно. Можно сказать, из-за пустя­ ка. Но можно также сказать, что именно пустяки и случайности играют решаю­ щую роль в истории стран и личностей, ибо редко кем-либо учитываются всерьез. Слишком много случайностей и пустяков окружают нас в хаосе нашей жизни. Одна ВИТАЛИЙ ЩИГЕЛЬСКИЙ ВРЕМЯ ВОДЫ