Сибирские огни, № 3, 2010

конца книги. Их верными носителями и хра­ нителями будут отныне собаки и женщины и еще два огромных понятия сугубо женско­ го рода — Россия и Сербия. Как-то неповто­ римо и органично сплелись они в прозе М. Чванова, преображая собой неизбежные в этой горькой теме политику и публицистику в род художественно значимых откровений. Главным героем этой «сербской» прозы явится трагическая фигура военного — про­ фессионала, добровольца «аксаковца», ра­ деющего за славянское братство, пересека­ ющего границы балканских стран «полуле­ гально ли даже нелегально», чтобы воевать на стороне сербов и терпеть поражения и унижения в войне и любви. На этой стадии побежденного и разочарованного, смертель­ но уставшего «войника», покидающего, на­ конец, поле брани, автор и предпочитает изображать своего героя, переходящего из произведения в произведение. Это и безы­ мянный солдат-писатель из рассказа «Русские женщины (в ожидании героя)» (1994), и та­ кой же скорбный солдат-философ из трипти­ ха «Времена года» (1995), и попрощавшийся со всеми своими женщинами и женами, а за­ тем и со своей жизнью Алексей Нелюбин из повести «Свидание в Праге» (1998 — 1999). Это, наконец, и герой самой, пожалуй, «сер­ бской» из всех повестей книги «Белый Ан­ гел» (2003 — 2004) Иван. Белый Ангел когда- то, «в глубокой древности был избран симво­ лом Сербии», определив ее безрадостный путь на века. Таким же «ангелом», точнее «белой вороной», оказывается и сам Иван, отвергнутый не только своей сербской же­ ной по имени Весна, но и самим собой. Ибо ложная весть о его смерти оказалась для него весьма удобной: «Сначала он опешил от та­ кой вести. А потом обрадовался ей, как сва­ лившемуся с неба Божьему дару: разом уйти от многих проблем, а главное — никому не быть больше обузой. Его “смерть” решала многое, над чем он терзал голову и душу...» Смерть тут, однако, наступает не только для людей, но и для идей. Особенно для идеи славянского единства— «очень вредной сказ­ ки, придуманной от нечего делать... поме- щиками-славянофилами». Наоборот, «идет как бы самоуничтожение славянского мира, физики называют это аннигиляцией». А как иначе, если еще в рассказе «Мы, русские...» (1991) русские были похоронены как народ, оставшись лишь теми, кто «цементирует дру­ гие народы», но не самих себя. Кто «пере­ гной, навоз» для народов нерусских. Хорошо ли быть «больше, чем просто народ», если это «наш великий крест»? Че­ рез восемь лет, в «Свидании в Праге» М. Чва- нов напишет, что, как будто, не очень хорошо, так как под тяжестью этого креста «в своей вселенской открытости Россия и надорвалась, боюсь, даже генетически...» К тому же еще, сомневается писатель, наши православные не умеют по-настоящему верить в Бога: «Верить в Него — это еще далеко не значит, что веро­ вать». И этого не достичь количеством пост­ роенных и восстановленных храмов, за кото­ рыми часто скрываются лицемерно кающие­ ся бандиты и разорители Руси. Невесело читателю в этих «сербских» произведениях, похожих на некрологи. А финальная повесть о поверженном Белом Ангеле, хоть и имеющая подзаголовок «Все впереди», звучит акафистом, отходной мо­ литвой по усопшему славянству, даже когда, превышая норму художественности, сбива­ ется на откровенную публицистику. И так хочется тогда вернуться на триста страниц назад, нарушая строго соблюдаемую в кни­ ге хронологию произведений от 1967-го до 2004-го, к «досербским» рассказам и мини­ атюрам 80-х годов. Если в «женско-русско- сербских» своих вещах М. Чванов явно от­ зывается эмигрантом И. Буниным с его «Чи­ стым понедельником», «Поздней осенью» и «Темными аллеями», то здесь столь же явен Ю. Казаков с печальной лирикой своих сред­ нерусских рассказов. Хороши в этой «вось- мидесятнической» прозе миниатюры «Без­ домная собака выбирает хозяина», «Карье­ ра», «Счастье», «Высоко над рекой», где ав­ тор предстает слегка ошеломленным стран­ ностями, несуразностями и безобразиями русской провинциальной жизни, но не уста­ ющим верить в ее глубинное, почвенное доб­ ро. В «Деревьях» он, вдохновленный беско­ нечным разнообразием типов и «характе­ ров» деревьев, дает и себе самому характе­ ристику: «Я сам себе порой кажусь таким вот одиноко стоящим деревом: и сам какой- то нескладный, скособоченный, и все у меня не как у людей. И все вроде бы стараюсь де­ лать добро, а аукается мне больше другим концом». Слышится в этом «древесном» откро­ вении писателя его непроходящая боль. Но еще больше — совесть, всегда неудовлетво­ ренная, жаждущая больших настоящих дел. Это совесть, не привыкшая к благодарнос­ ти, предельно скромная. Почти забитая, как герой рассказа «Образ России» (1984) инва- лид-фронтовик, «скорее всего, с какого-то заброшенного лесного хутора». Стесняясь своего «протеза-деревяшки», он всю ночь проводит не в купе, а в проходе вагона, на откидном стульчике. Тогда как его соседи по купе, «сытые с животиками мужички в синих