Сибирские огни, № 3, 2010

АНАТОЛИЙ СОКОЛОВ О ГЕННАДИИ АБОЛЬЯНИНЕ Источник вдохновения иссяк. Будто важный орган ампутировали, и через много лет после прекращения его функционирования нас преследуют фантомные боли. И злоба на себя и на «нормальных» людей растет, как на дрожжах. У Ф. Ницше есть очень мощное понятие «рессентимент» (ressentiment), которое в словарях опреде­ ляется как проистекающая у слабых и ординарных людей из чувства собственной неполноценности бессильная ненависть к благородным и превосходным. Я не хочу сказать, что Абольянину было свойственно это качество, заболевание (или порок). Но все же, все же... А как иначе можно объяснить его иногда вскипающую злость на весь мир. И прежде всего — тщательно скрываемую, но иногда просачивающу­ юся ненависть к более удачливым и, по-видимому, более одаренным, чем он, быв­ шим друзьям. В Геннадии, который был старше меня на 14 лет, вероятно, заявляла о себе потребность в ученике, томила жажда быть наставником. Может быть, даже — рискну сделать предположение — хотелось почувствовать себя в роли отца и уви­ деть во мне сына. Собственных детей ему не пришлось иметь. Только он изо всех старших товарищей (моих ровесников в это время в литературном объединении не было) искал доверительного общения со мной. А. Плитченко в это время служил в ВМФ. Мне сейчас кажется, я ничем не выделялся из массы графоманов. Разве только молодостью, но этот недостаток быстро преодолевается с годами. Что же они во мне нашли? Талант? Сомневаюсь, что корявые стихи тех лет обнаруживали в себе признаки литературного дарования. Да, были нетривиальные метафоры. И еще какая-то мут­ ная словесная каша, свидетельствующая о моей податливости стихии языка. Я был коренным новосибирцем, а Геннадий лишь несколько лет как поселился в нашем городе, устроившись в один из проектных институтов, и каким-то образом попав в литобъединение И. Фонякова, где и познакомился с вышеперечисленными персона­ жами, быстро подружившись с ними. О себе он рассказывал очень мало. Позже, когда я находился на военной службе, именно Г. Абольянин регулярно писал мне письма. Не по настроению, как Плитченко или Овчинников. А Карпунин, кажется, вообще не написал ни разу. Впрочем, я был неблагодарным и невниматель­ ным собеседником. И не всегда отвечал вовремя. Тем более, что у солдата не много свободного времени. От Абольянина приходили всегда большие толстые конверты. Сослуживцы (в основном выходцы из рабоче-крестьянской среды, призванные из раз­ личных уголков СССР, к стихам относившиеся как к каким-то совершенно далеким от их жизни и ненужным безделушкам) с удивлением и даже завистью смотрели на меня. В глазах сквозило недоумение. Как можно всерьез относиться к стихам, читать их и тем более — писать. Родители присылали любимые газеты «Вечерний Новосибирск» и «Молодость Сибири», где в декабре 1965 г. были впервые напечатаны мои стихи. В письмах Геннадий не только сообщал о новостях в лито, но и присылал подборки стихотворений и знаменитые «синьки» с нелегальными, непечатными в официаль­ ных изданиях произведениями. Например, знаменитое «Письмо Есенину» Е. Евтушенко. Поэмы А. Вознесенского. Какая корысть была у Геннадия? Что интересного я мог ему рассказать о своей военной службе? А не было никакой корысти, просто он так хотел. Есть любовь к дальнему, и не важно, как относится к ее проявлениям адресат. Никакой благодарности в мире нет и не должно быть. Постепенно переписка угасла. Прежде всего, по моей вине. С начала 60-х Геннадий, по-видимому, круто меняет свою жизнь, посвящая сво­ бодное время (а порой, безусловно, и рабочее) собирательству материалов о, как он выражался, «моих» поэтах: Пастернак, Ахматова, Цветаева, потом — не в полную меру — Мандельштам. Вообще, он собирал все: книги, автографы, экслибрисы, значки, медали, открытки, конверты, марки, рекламки, пригласительные билеты и т. д. Собирательство — это, вероятно, реализация нерастраченного отцовского ин­ стинкта. И Пастернак, и Ахматова, и Цветаева воспринимаются как дети, о которых надо заботиться, за которыми надо ухаживать... Многие вещи, связанные с увекове­ чением памяти великих, мне непонятны, кажутся ненужными или даже безвкусны­ ми. Например, в своих заметках Абольянин с восторгом замечает, что на берегу Оки водружен камень с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». Я прямо- таки содрогнулся, когда представил себе это зрелище. Человек пришел отдохнуть, насладиться пейзажем, и вдруг ему в глаза бросается эта надпись.