Сибирские огни, № 3, 2010

Со следующей точки неожиданно хорошо видно восемьдесят пятую. Хотя пирамида здесь повалена: то ли ветрами, то ли людьми. Просто лежит смятая на снегу рядом с репером, на который я и выставляю свой «НЛО». На следующий день грянула метель. Видимости никакой, сплошное снежное «молоко» впереди. Бульдозер постоянно ломается. Есть такая деталь в нем, бульдозе­ ристы называют ее несерьезно как-то — «поросенком». Так вот, «поросенок» этот должен быть прижат к ходовой оси, но штуковины, которая ее должна прижимать, нет, она давно сломана. Зато вместо штуковины Саня поставил выпиленную им самим деревянную чурочку. А она расплющивается постоянно: береза для бульдо­ зера — слишком мягкий материал. Идем по карте и карманному навигатору. В одном месте распугиваем десятка два рассевшихся по сугробам роскошных белоснежных куропаток. Затем с трудом преодолеваем три широченных с высокими бортами оврага, а на четвертом все-таки застреваем. Вроде как окончательно. Ибо чурочки из запаса кончились... Во все щели дует и завывает ветер. Мороз становится крепче. Метет поземка. Ни в какую сторону ничего и никого не видно. У Сани находится в запасе какой-то «левый» болт. Его можно попробовать поставить вместо чурочки-распорки. Но если и он «крякнет», то нам придется либо идти назад пешком (а идти далековато, кило­ метров пятнадцать, по глубокому снегу, в условиях надвигающейся ночи и реальной возможности просто замерзнуть без дороги, ведь одинокий след нашего бульдозера практически сразу же заметает снегом), либо сидеть в бульдозере и ждать помощи извне, учитывая при этом, что никто в округе толком не представляет, где мы сейчас находимся... Так что же делать: ждать помощи или идти вперед? Мы решаем идти вперед. Саша улыбается, он рад, что я не смалодушничал. Вечная тундровая ледяная даль. Идем на честном слове и на одном болте... Иногда кажется, что на самом деле мы стоим на месте, а вот вселенная вокруг нас движется незаметно вместе со струящимся дымчатым снегом, похожим на текучие пески. Наш бульдозер медленно засасывает белесая даль, на глазах растворяя в себе, словно сахар в чашке с водой, его бледные снежные следы. И вновь остается лишь одно — щемящее чувство дороги. «ГОСПОДИ, ЕВПРОСИНЬЯ...» Звали ее Евпросиньей. То ли родители были не шибко грамотными, то ли что-то иное имели в виду, ну, в общем, так она и выросла. Мечтательная. Навыдумывает сама про себя невесть что и ходит, ходит с этим вокруг да около, а сказать ничего не может, только улыбается всем подряд... Отправляли ее в школу сначала, потом в институт, такой, где не учатся, а других людей изучают, потому что в школу она все равно бестолку ходила. Нет, в том-то и дело, что глупой ее признать было нельзя, но и научить ничему невозможно. Она все заранее знала, на все имела свои особые понятия. Просят ее, к примеру, книжку почитать. Она не отказывается. Улыбнется в ответ, закроет глаза и читает, и читает с закрытыми глазами на непонятном языке что-то мудреное. У педагогов до истерики доходило. А ей хоть бы что: стоит, улыбается. Ну, привели ее в институт, напичкали химией, электродов навтыкали, собрались показания снимать, а она спит. Не добудишься. Проспалась — опять улыбается. Ста­ ли на нее специально кричать, чтобы больше никому не улыбалась. А она глаза закрыла и улыбается никому. Ну, что с ней делать?.. Домой отпустили не солоно хлебавши. И потянулся к ней народ разный: убогие, нервные, сирые, нищие, богатые, блат­ ные, верующие, безбожные, старые и малые, наивные и всякие хитрющие да наглю- щие... И что уж там с ними происходило — никто не сказывал. Не потому что люди так умеют тайны хранить, а потому что никто достоверно ничего не помнил: как ЭЛЬДАР АХАДОВ ЩЕМЯЩЕЕ ЧУВСТВО ДОРОГИ