Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... А стеколки уже в синей ледяной броне, изба покрякивает от стужи, скрипят половицы, шуршит в запечке домовушко, жена сидит напротив, подоткнув ладо­ нью щеку, и жалостливо, укорливо смотрит, словно мать на беспутного сына, не понимая, наверное, как и все женщины мира, этой нужды в лесовых броднях. — Ну зачем ты себя мучаешь? Еще прежние зайцы не съедены. И шкуры не выделаны, — в который раз говорит она, сопровождая свои слова тонкой усмешкой. Ведь по бабьему-то уму мужик шляется по лесу совсем зряшно, от безделья, чтобы только сжечь время, да сбежать из дому, отвернуться от хозяйства, испить сладостной воли, когда никто у тебя не стоит за плечами, не дозорит каждый шаг, не понукает привычно, де, сделай то да ступай туда. Мужик по природе своей шатун, бродяжка, перекати-поле, его все время тянет на сторону и, если запрягать, постоян­ но держать человека в тугой узде, дергать за вожжи, не давать послабки, то, неровен час, этот жеребец может и вправду взыграть, зауросить, закусить удила и скинуться на сторону. А там, братцы мои, ой-ой, ищи ветра в поле... И только гончак Барон, уже изгрызший свою сахарную косточку и вылакавший миску щец, теперь сладко почивая на диване, может понять охотничью блажную душу и что такое «охота пуще неволи», когда ты кидаешься в лес за удачей, за фартом, за трепетным лисьим хвостом, и пока вот тропишь по следу, пока слышишь звонкий гонный лай, грудь твою захлестывает какая-то сладкая волна, словно бы ты в минуте от редкого счастья, которое тебе уготовано, оно почти рядом, блазнит за ближним кустом, и надо ухватить его. Вот этими минутами сердечного подъема, ожиданием близкого чуда и украшивается серенькая, нудливая деревенская жизнь... Ну ладно, сегодня не повезло, не случилось фарта, но завтра-то обязательно выпадет он — так невольно размышляет охотник, перед сном заново сряжаясь в лес: протирает ружье, набивает патроны, просушивает на печи шабаленки и катанки, выминает холщовые портянки, чтобы не натирали в походе. Вот и выжлец, растянув долгие ноги на диване, воркотит во сне, жалобно сто­ нет, притявкивает, и по шелковистой рыжей шерсти его от ушей до пят переливает­ ся мелкая дрожь. Барон не может никак успокоиться, переживает заново охоту и, надрывая сердчишко, держит след, гонит хитровановну, которая никак не хочет нориться... * * * Год уходил мрачно, подавленно. Россия окончательно раскололась, и бессло­ весная деревня, с которой Москва никогда не советовалась, как жить далее, застыла в недоумении, враскоряку, затерялась, забытая, в бесконечных глухих пространствах, по самые крыши засыпанная снегами, и только дымы над крышами, сажные круго- ваны возле труб да черные тропы, натоптанные меж изб, еще напоминали, что жив курилка, колготится, христовенький, тащит на своем горбу нескончаемые заботы. Теперь и в Тмутаракань, на край света, не надо попадать на перекладных; лишь выбреди за городскую заставу — и вот она, посконная, земляная, таинственная, необъяснимая страна Муравия... Ни света, ни телефона, ни больницы, ни дороги, ни школы, ни магазина... Хлеб привозят раз в неделю, больше похожий на глину, куку­ руза с горохом и немножко подмешано мучицы; а коли снегу внавал, то до машины попадай с рюкзаком по бездорожью за четыре километра до тракта... И только вот эти лешие охоты, погруженность в природу, хоть на какое-то время скрашивали наше грустное прозябание, давали ему малую толику праздника, про­ длевали быванье на земле-матери, связывали прочной нитью жизнь недавнюю, когда было все так надежно, и нынешнюю, когда все так зыбко, будто оказались мы на кочке посреди болотных провалищ: шаг вправо, шаг влево— и с головою в бездну. 96