Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... шиваясь в лесные шорохи. Шелковистая берестинка трепетала у самого носа. Попол­ зень слетел с ольхушки, а почудилось, что рябчик. На мушку его... Странно и чудно все в лесовой охоте, словно бы вадит кто, в спину уставился упорным взглядом, влажно, с хрипотцой дышит в шею — то ли леший играет, или девка-замануха, или всемогущий дух лесовой. Оглянешься — никого, но взгляд-то неотступный... Весною ранний комар на болотце зарулит к глазам, а покажется, что это вальдшнеп, хрюкая, тянет на тебя. Только вздрогнешь и тут же палец на курок... А комаришко-то весенний, тощий, немощный, на просвет виден. И когда стоишь в ожидании зверя, то каждый шорох и скрип, всхлип и вскрик не только одушевляют природу, но как бы ведут с тобою детскую игру в пряталки; вот кто-то, заойкал от боли, застонал обреченно, и кровь в моих жилах свернулась. Так напряжен каждый нерв, так навострен слух, что всякий отвлеченный звук прорыва­ ется в сознание запоздало и болезненно, как чужой и враждебный. Потом помстилось: нет, не здесь пойдет животинка, а ниже, тропою к реке, и на том-то углу я наверняка ее перейму. Побежал на развилку... Сердце в разгон, никак не унять, чтобы толком прислушаться. Кровь бунчит в ушах и мешает, будто запруду внутри прорвало. В новом месте постоял, и снова тишина вселенская объяла меня, только верши­ ны деревьев, поскрипывая, гуляют на просторе, да порою гулко обрушивается с ветвей снежная падь. Снегом все обложило, укутало, как сахарной ватой, и я, крохот­ ный человеченко, торчу одиноко, стараюсь не выдать себя. Вот черный ворон про­ летел над головой, лениво перебирая махалками, скосил на меня взгляд и проворчал недовольно, дескать, чего тут без пути шляешься, своим недружелюбным криком обнаруживая меня всему лесовому братству. Такой уж день удался, не мой день. Охота не идет по расписанию, как и вся жизнь, как бы ты ни подгонял ее под свои намерения. Человек предполагает, а Бог располагает. Так раз пять я бегал на верные лазы, подставлялся под гон, стоял на слуху, но каждый раз зверь скидывался на сторону, гончие просительно потявкивали в ольхов­ никах, просили от меня помощи, но лезть в ненадежную болотину особой охоты не было. И все думалось, что это заяц водит меня за нос (а с ними на охотах случались всякие штуки, порой самые дурацкие), мне на погляд никак не выставляется, такой черт, словно в шапке-невидимке. И сколько же можно торчать? — решил я, теряя терпение, перетаптываясь от озноба. Не выдержал, воротился назад, стал искать след. Оказалось, путала собак лиса. Она скоком шла на меня, но, видно, почуяла человека или увидала шевеленье, круто скинулась по перволедью за реку. Вот гончие и заюлили, заметались, меня подзывая жалобно, а я от них ходом... Наконец вынырнул из ельника Васёк с постоянной своей носогрейкой, окутан­ ный махорочным чадом. Фуфайка в снегу, нос посинел, лицо скособочилось. Пот­ ные прядки прилипли ко лбу. Совсем старик. — Чего не стрелял? Заснул, что ли? Эх, горе ты, а не охотник, — оскалился, про­ ворчал зло, распушил рыжие усишки. — Теперь уйдут за реку, потеряем собак. — Ничего, вернутся... А ты-то сам чего не стрелял? От тебя ведь шла. — Сам с усам. Тебе оставил для тренировки... Васёк скоро остыл, смахнул с пенька снег, удобно расположился. — Давай, наливай... Охоте шабаш... Хватит, набегались. А у меня в ушах еще стоял заливистый лай, похожий на колокольный звон, и сердце щемило от непонятной обиды. Вот словно бы только что обещали в награду что-то редкое и дорогое и не донесли до моих рук, отказали, отдали другим... И второй раз за день мы приготовились к трапезе, и снова не удалось раскинуть скатерть-самобранку. В самой чищере о край озера лайконуло едва слышно, как бы 92