Сибирские огни, 2008, № 10

Васёк расцвел, самодовольно зашлепал губами. Пожалуй, единственно, кого он любил на всем белом свете, так это свою сухоребрую выжловку с тонкой умной мордой и длинными восточными глазами. — Твоя Тайга из запечья выдернет зверя, не то другое, — подольстил приятелю. — Такой гончей, пожалуй, на всем белом свете не сыскать. Ну и мой ничего... — И твой ничего... Поднатаскаешь если... А это ведь уметь надо. Я оглянулся, сухотелая гончая завиляла хвостом, бабьи томные глаза, будто об­ веденные черной тушью, взглянули на меня покорно, с любовью, эта сучонка пони­ мала человечью речь. Даже мой лосятник Барон подтянулся, как бы сразу вырос на две головы, хотя о нем и не вспоминали. Васёк скрипел, как старая сухостина в бору, и за плечами у него снова вырос горбик. Он шел, заплетая валенками кренделя, и, казалось, первый же порыв ветра обрушит его на наледь укатанной дороги. — Я из любой дворняжки охотничью собаку сделаю, — хвалился Васёк. — Знаем, Вася, все знаем про тебя. Ты, Вася, молодец! — сказал я с намеком, нажимая на последнем слове. Русского гончака-лосятника касимовской породы год назад привезли Ваську знакомые егеря. Кобелек шатался по крестьянскому двору, где было безвыводно с мясом: частенько тюкали курам головы, резали овчишек, кололи свиней, и черева из брюшины валялись у скотиньей стайки. Малыш нажирался так, что брюхо у бедняги волочилось по земле, лапы кривели, спина прогибалась седлом, в глазах налипала тоскливая пелена. Без слез не глянешь, ничто не напоминало будущего выжлеца. И только от жалости к жене я попросил его у Васяки. Тот с радостью отдал его мне, только бы не возиться с двумя собаками. Сженою мы выходили рахитика, и вымахал он в статного темно-рыжего гончака на высоких лапах, с широкой грудью, с черным чепраком и выразительной мордой трудяги-мужика. Кличка «Барон» была ему к лицу и сразу прилипла. Вот и на охоте он обещался скоро вырасти в настоящего неутомимого выжлеца, но пока, по молодости своей, настырно вязался за сучонкой и учился у нее уму-разуму, как прилежный пестун у мамки... Снова оглянулся я на собак, а их уж и след простыл, в какую-то минуту смылись, растаяли в березняках. И скоро зазвенела, по-бабьи возрыдала Тайга, хрипло, с растя- гом, на басах поддержал мой Барон. Значит, встали на след и не только уткнулись носом, но почти вцепились в звериные штанины, и этот близкий запах мутил и рвал счастливое сердце выжловки. Собаки гнали верхом по взъему вдоль реки. Васёк кинулся наперерез, а я остался на дороге со смятенным, гулко пурхаю- щим сердцем, торопливо подыскивая развилку, ту росстань, куда неизбежно выско­ чит заяц. Голос Тайги скоро прорезался сбоку, налился силой, покатился прямо на меня, а вместе с ним и азарт ожидания, наплывая волнами, затеснил грудь: вот-вот из-за ближнего куста выскочит мой касатик. Я уже вскинул «ижевку», приложился щекой к холодному прикладу, вороненые стволы гуляли перед глазами, выискивая цель. Боже, что за погубительная страсть настигает мужичонку на охоте, какие-то древние инстинкты всплывают в сердце, и всякое милосердие вдруг становится смеш­ ным и жалким, а весь смысл земного бытия умещается в одном нестерпимом жела­ нии убить, отнять чужую жизнь. Но что-то у собак не сварилось, знать, зверь запетлял, и лай вдруг оборвался, лишь какое-то время еще раздавалось в кустах жалобное растерянное тявканье, а потом все смолкло перед самым моим носом. Промелькнула в елках сучонка — и скрылась... Ах ты, Боже мой, ну как могло такое случиться — восплакал я, еще не в силах уразуметь, что зверь и в этот раз облапошил меня. С бьющимся сердцем ки­ нулся наперерез, полагая, что зверь выскочит на опушку, почешет о край болотца, меж колтунов смерзшейся осотной травы. Затаился за деревом, почти не дыша, вслу­ 91 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...