Сибирские огни, 2008, № 10

Тот кривится заветренным шишковатым лицом, нос съезжает куда-то набок. Шамкает непослушными губами: — Тебе же легче... Чего лишнюю тяжесть тащить? Я внутренне соглашаюсь, что лишнюю тяжесть тащить мало удовольствия, но, опустошив посудинку, мы тут же разомлеем. Из Васяки потечет разговор, как из речистого звонкого родничка, и считай, что охота накрылась. Собаки же пропали, заблудились, а может, забрели в чужую деревню и теперь шарятся по подворьям, а мы тут, два дурака, ждем у моря погоды. Васёк чует мою сердечную шаткость, сдирает с дерева берестечко, скручивает теплинку в свиток, подпаливает— и вот уже костерок оживает подле ног, синяя струй­ ка дыма пробивается как бы из-под снега. Молча смотрим, как крепчает пламя, прыга­ ют по сучьям огненные лисята. Я уже готов сдаться, я чувствую напор тоскующей Васиной души, его неизбывные муки, когда утробные трубы вопят, просят пощады. И действительно, как бы хорошо сейчас раскинуть холстинку, распотрошить торбочку и подле посудинки с белым винцом разложить пласт соленого сала, краюху хлеба, вче­ рашних пирогов с капустой и головку чеснока. Быть может, расслабленно думаю я, весь смак охоты именно в этом костерке под шатром ели, в холстинке, кинутой на снег, в соточке винца и в похрустывающем на зубах застывшем сальце с мясными прослой­ ками. И мои пальцы уже сами собой нашаривают торбочку, путаются в хохле мешка, наискивают вязку и никак не могут осилить смерзшийся узел. И тут лайконуло. Раз идругой. Задавленно, едва слышно, словно из-под земли, с того света. Будто сосновый сучок застонал, потершись о соседнюю мерзлую ветку. Я-то и не расслышал бы, пожалуй, но Васёк вскочил, сдвинул шапенку набок, в сером лице появилась живость, в тусклых глазах искра. — Стой здесь, — приказал мне, — а я ... — он неопределенно махнул варегой и на махах кинулся в чащу. Откуда-то и силы вдруг взялись в лядащем, изнуренном человеченке, и ноги оживели, перестали заплетаться. Васёк нырнул в лес, и только облачко морозной пыли да нашлепок снежной кухты, гулко скатившийся с елины, и показали его путь. Томясь, я топтался у костерка, то лихорадочно срывал ружье с плеча, когда лай приближался, и прилаживался стрелять, прижавшись щекой к прикладу, то вдруг кидался наперерез к ближайшему болотцу, но никак не мог сообразить, кого и куда гонят собаки. Хоть бы на след встать... Но вязкая сучонка в последний момент круто отворачивала на сторону, а за нею по пятам шел мой Барон, напористо взлаивая. Васёк вовсе куда-то делся, и только я, смешной человечек, оставался «не пришей рукав». Собаки скатывались за болота, и снова опускалась глухая тишина, лишь под редкими порывами ветра порою скрипела ближняя сухостоина да сыпа­ лись с ветвей облачка морозной пудры. Охота для меня не складывалась... «Чего скрипишь, — грустно обращался я к умирающему дереву, — или корову прода­ ешь?..» Возвратился к огнищу, с грустью подбросил дровец, костер ожил, пламя заплясало по сушняку... И тут где-то в низинке раздался выстрел, пронзительно завизжали собаки, навер­ ное, не поделив добычу... Выстрел в вязкой тишине показался мне как удар грома средь ясного неба. Ну, прямо оглушил поначалу. Я суматошливо побежал на лай, в отчаянии упрашивая кого-то, чтобы приятель промахнулся, и зверь ушел, а там... Я не успел докончить мысль, как в частых сосновых посадках услыхал затихаю­ щую собачью возню, выплыл на меня горький дух самосада. Задыхаясь, протолкнул­ ся плечами сквозь густую путаницу ветвей и в крохотном прогальце увидал Васяку, опершегося спиной о дерево, и мирных собак: мой Барон лежал уныло поодаль и зачарованно смотрел на добычу, а Тайга слизывала с лисьей шубы еще не остыв­ 89 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...