Сибирские огни, 2008, № 10

ЗИМА 1 Еще по осени думали, что наш гончак «отбросит коньки». Барон охотно ел картошку, капусту, яблоки, помидоры, свеклу, в общем, стал вегетарианцем, и этой терпеливостью, непривередливостью, неприхотливостью к еде невольно расповадил. Нас даже веселило, как гончак подхватывает вьющуюся с ножа картофельную кожурину. Решили: дотерпит без мяса, пока кабанчика заколем, а там пес наш будет с «костомахами». Ну и сами жили без убоины, деньгами совсем оскудели. Однажды обедаем, а кобелишко, по обыкновению, встал передними лапами на скамью, дышит мне в затылок, теснит в спину, заглядывает в наши тарелки: чем мы таким горяченьким, таким запашистым пробавляемся, аж в голове вскруживает. А на столе-то постненькое, грибное, одним словом, лешева еда. Морда у гончака-ло- сятника лошадиная, челюсти крокодильи, любую кость перекусят. Надоело мне, как Барон тыкается носом в плечо, не дает ложку до рта донести. — Не надоедай, остынет, тогда дам. Никуда твое от тебя не уйдет,— недовольно бурчу я, оглядываюсь, чтобы отпихнуть локтем гончака, и вдруг вижу вместо глаза сплошное бельмо. — Дуся, — с испуга шепчу жене, — Барон-то наш ослеп... Про­ пала собака... Куда гончак без глаза, расшибется о первое дерево. — Да ну тебя, не туда смотришь... — Да куда еще смотреть-то?.. Вот так мы ошарашенно уставились на кобеля, а он не понимает нашего испуга, весело виляет хвостом. Поел грибницы, побегал по двору. Мы слушаем собачий брёх и печалимся: «Ну надо же, оказия какая: вчера еще был зряч, а нынче окривел. Что за напасть навалилась на наш дом?» Кого клясть в такие минуты? Ну, конечно же, Гайдара. «Этот проклятый поросе­ нок все наши денежки слопал. Хоть бы подавился, черт поганый, хоть бы луканька его прибрал», — шерстим мы московского «жирняка», все наше отчаяние и безна­ дежность перенося на реформатора из журнала «Коммунист». Правда, этого черно­ го кобеля уже никогда не отмоешь добела, но выкостить-то его до печенок, вывалять в смоле и перьях, выставить его мысленно на позорище и посмешище в затерянной рязанской изобке — это какое же удовольствие... Хоть в этом облегчение душе. А наш-то бедный псишко чего учудил, а?.. Но надежды не теряем, приглядыва­ ем за гончаком: вдруг привиделось нам, вдруг свет упал не с того боку, иль слезой заилило, иль на сучок напоролся глазом. Но тогда была бы кровца... Свят, свят, только не это... Да мало ли что случается с гончей. Как и с нашим братом охотником. Вдруг за ночь отоспится, проморгается, родненький, и зрение встанет на место? Да нет, куда там... К утру даже очертания зрачка стерлись. Пошел я плакаться и стенать к Ваську: один ум хорошо, а два лучше. Вдруг подскажет? Он с охотниками знается (и не только за рюмкой), егерям друг и товарищ, давно собак водит, у него лесовое чутье, он в бегах за зверем иссох и заморщинел, как кирзовое голенище. Васёк одиноко сутулился за рюмкой и бормотал в пространство: — Ельцин — черт, а Жирик — человек эпохи. Жирик — молодец, это Ленин сегодня. Он еще покажет вам кузькину мать. — Вася, — с ходу перебиваю его митинговую речь, — у меня кобель окривел. Взгляд у мужика едва прояснивается, вернее, появляется дальний просверк мысли. — Ну и окривел, дак что?.. Ерунда все, Владимирович... Лучше садись и пого­ ворим за жизнь. Хотя ты человек умный, но и ты не знаешь того, чего я знаю. Они ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...