Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН У&Щ ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... летит. Я ее хвать, да прямо с перьями в котел. И больше никакого. Потом ели да нахваливали. — Эх, трепло ты, трепло, — с укоризною поддела Зина.— Все треплешь, огоряй, что ни попадя, — говорила старушка, теплым взглядом озирая благоверного и как бы не узнавая его, изжитого, скуластого; да и то, трудно нынче признать в муже прежнего гармониста-гулевана; кожа на лице серая, ноздреватая, нос утушкой, в зубах проредь, в волосах проседь, и на плешивой макушке торчит большая голубо­ ватая шишка. И, как бы оправдывая такие губительные перемены, сказала: — Это он сейчас так стесался, обрезаться можно. А был харястый, щеки из-за ушей видать. В каждой деревне по бабе, никакую не пропустит, брюхом придавит. Эхма... поплака­ ла я с него. Вот сколько поллитр им выпито, столько моих слез налито. — Да ну тебя, язва. Весь банкет испортила. У Сережка и настроение пропало. Как-то быстро собрался и ушел. Слышно было, как похрустывал под валенками снег, вот хлопнула калитка — и все стихло. Зина, сбив с уха полушалок, упорно прислушивалась к улице, будто угадывала по шагам, куда двинет сейчас благоверный. — Ой, Зина, Зина, любви все возрасты покорны... Ты, смотрю, и сейчас Сереж­ ка любишь, — подковырнул я старенькую. — Какая тут, к лешему, любовь?.. Любовь — это когда петь хочется и плакать сразу... И Зина поспешила за мужем. Видно было, как робким желтым светом омыло стеколки напротив. Зажгли керосиновую лампу и мы. Разоренный стол смотрелся печально. Бревенчатые стены налились охрой, на беленой русской печи нарисовалась чья-то кудлатая борода. Гончак, объевшийся требушиной, лежал под порогом на по­ ловичке и спал, похрапывая, как наработавшийся мужик. И так вдруг загрустилось, такая тоска сошла на сердце, словно бы лишились чего-то самого дорогого. Ах ты, боже мой, как привязчив русский человек кдворовой животинке, как близко подпуска­ ет к душе все живое, от какого-нибудьдраного кошака и собачонки до ягнушки и коровы, что невольно забывает их подневольную участь; и вот день пришел, и жребий надо бы исполнить, так вроде бы к неизбежной участи подогнали самих хозяев, инет в них ника­ кой радости... Казалось бы, такая тягость свалилась с горбины: вот и печь теперь топить не надо жене лишний раз, варить Яшке еду, волочить ухватом ведерный чугун на дере­ вянном катке, вставать спозаранок, рубить свекольник и кабачки, варить картоху. Но, подишь ты, затосковалось... Вголове сама собой толчется привычная забота, как обры­ вок от уже прожитой мысленной пряжи: время к ночи, а боровок-то у нас не кормлен, и сейчас, просунув морду меж березовых пряслин, похрюкивая отрывисто, с напря­ женным ожиданием всматривается темными, как маслины, глазами в сторону крыль­ ца, где вот-вот должна появиться кормилица с картофельной мешанкой... Я со свечой иду на веранду, где на белой простыне остывает наш Яшка, делови­ то оглядываю свиную тушу и невольно примериваюсь, как буду рубить. И чувства мной владеют уже совсем другие, хозяйские: и нам хорошо, и Яшка, наверное, не в обиде, простил нас. Пестовали, обходились с ним хорошо, голодом не морили, и сейчас, поглядывая с небес, он умильно, ободряюще похрюкивает нам: дескать, кре­ питесь, бажоные, а я, чем смог, вам помирволил... Следующим днем я занес на веранду колоду, разделал боровка топором, наре­ зал и насолил целый ушат сала. Теперь до весны хватит. Заднюю ляжку отсадил другу Проханову, как уговаривались. Собирался приехать ко мне в деревню на Новый год. Вот и будет ему гостинец. И вдруг на воле предательски оттеплило, закапало с крыши. Осень не собира­ лась уступать свой черед зиме. А нам-то куда мясо девать? Пришлось срочно варить в русской печи и закатывать в банки. 84