Сибирские огни, 2008, № 10

природных заповеданных часов, потерялся он в неведении, как дальше жить, и ослеп­ ленная душа его пошла вразброд, запуталась в окружении «не наших». Лиши рус­ ского человека путеводительного света, он и в трех соснах заблудится, разобьет себе лоб. И с этих горестных болявых шишек как ему не запить?.. Но, вместо того чтобы образумить, дать в руки фонарь и вывести на тропу, его тычут в спину батожьем, заталкивают в болота и сыри, в глухую таежную падь, да еще и вопят, де, пьяница, ты, нероботь и непуть, и толку от тебя ни на грош, такой ты распустой человек... И вот когда кабанчика Яшку кололи, у меня на газу подкипал бачок с бардой, куда я доливал манеркой из молочного бидона с бродивом, и первая трехлитровая банка «исподовольки» уже накапала. «Первачок», который я выставил на стол, самый хорохористый, градусов под семьдесят станет, еще теплый (и в этом его особая прелесть), мутновато-белый, тер­ пким отталкивающим запахом он сразу забил нос, крепостью затормозил дыхание, но под сырое деревенское яичко ладно так укатился в утробушку, а после плесканул- ся обратно в голову и что-то такое с ней сотворил, разладил, рассиропил, что на мгновение стало на душе слезливо. Стало жалко не только поросеночка, которого так долго пестовали и выхаживали, но и всех людей на свете, отчего жена снова всплакнула, но уже легкой слезою. А под душистую Яшкину печенку, выжарен­ ную на шкварках, вторая рюмка полетела соколом, третья скользнула мелкой пта­ шечкой, и стало в груди так предательски (по отношению к боровку) радостно и просторно, что даже снег за окнами вдруг обрел какую-то праздничную осиян- ность, словно бы по деревенской улице специально под нашего кабанчика раски­ нули гостевые крахмальные скатерти. Вот и весь нынешний жалконький русский пир во время большой чумы. Сережок разговорился, русые потные пряди сбились на лбу, глазки намасли- лись, по-доброму озирая мир, что его окружал. Закусывал он щепетильно, стесня­ ясь каждому куску, словно бы боялся объесть нас. Но так он себя вел и при советской власти, когда стол собирали часто и щедро. Я-то уже знал его привычку, что вот сейчас, вернувшись из гостей домой, Сережок сразу потребует от жены собрать на стол, «ломанет» тарелку борщеца, в котором ложка стоит, да поверх огрузит капуст­ ной солянкой с бараньей грудинкой... Тут пришла Зина в зеленом шерстяном платочке по самые брови, глазки голу­ бенькие, пытливые, треугольничком, как васильки в травяной повители — столько тонких морщин насеклось в обочьях. Притулилась с краю лавки, как-то бочком, на мужа взглянула испытующе, как бы проверяя, сколько уже принял на грудь и дойдет ли самоходкой до своей избы. От рюмки старенькая не отказалась, но лишь пригуби­ ла, смочила губы, закусила печенью. — Дуська, все лабуда, милая моя. Все ладно, все хорошо, — утешал Сережок хозяйку с чистой душою. — Все сотрется, к утру печаль забудется, а жизнь будет продолжаться, такое мое постановление. И ты, милая моя, не страдай, все лабуда. Скоро придет перемененье света, а вы будете с мясом, и оно вас не коснется... Вовка, скажу тебе, и ты молодец, — сияющий взгляд Сережка сметнулся на меня. — Какого боровка подняли! Пуда на четыре... — Бери выше... На пять, Сережа, на все пять, а может, и на шесть,— с гордостью поправил я мужика. — Может, и на пять, если с головизной и требушиной, — легко согласился Сережок. — Ему бы еще рость да рость, весу нагонять, да, вишь ты, жизнь не задалася, уши отморозил. А так ладный был кабанчик, все при ём. Да без ушей какая жизнь? Без ушей никакая баба тебя не полюбит, — он засмеялся. — Кому как поноровит... Вот мы было строили в Аносово баню. Обедать, значит, мужики со­ брались. А я за повара. Только вода в котле закипела, тут курица от петуха лётом 83 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН у&Щ ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...