Сибирские огни, 2008, № 10

газету вчетверо и сунешь в валенок, спеша обновить перенову, оставить на ней свой следок. А под снежной пеленою пыщится изумрудная влажная трава, она как бы прилипает к подошвам, валенки набухают, делаются тяжелыми, наводяневшими. Мой молодой кобелишко, касимовский лосятник, ластится, прыгает на спину, сбивает меня с пят, цепляет за рукав, точит черным, как кирзовое голенище, носом первую порошу и тоже шалеет от радости, с подвизгом сметывается в сторону леса, как бы зовет за собою. И от соседа Васяки, заслышав жалобное поскуливание моего гончака, трусит лисьей окраски вязкая сухоребрая сучонка, и они тут же середка улицы исполняют свой обрядовый танец, потом прислоняются головами, искоса поглядывая на меня сизыми раскосыми глазами, что-то шепчут друг другу на ухо и вдруг трусят за огороды, лениво, вразвалочку, словно бы нехотя, и, перейдя какую-то чуткую собачью границу, когда их не окликнули, не позвали во двор, неожиданно срываются в намет и исчезают на опушке. И скоро словно бы серебряные разливи- стые трубы заиграют в березняках, и этот лай, порою похожий на счастливый детс­ кий смех, покатится волною, не прерываясь, по ближнему лесу, и отзвуки его эхом перельются в болотины, оттуда— на выруба и сырые чернолесья с тяжелыми папа­ хами снега... Значит, зайца подняли, идут вдогон, подбивают несчастного в пяты, не дают ему сделать скидку, отдышаться, войти в ум, ибо секунда промедленья смерти подобна; и сейчас косой дает стрекача, старается выметнуться на дорогу, где хожено и езжено, но от сучонки Тайги, что уже за хвост прикусывает свою жертву, увы, не отмахнуться, такая сметливая и настойчивая эта «верхочуйка». И сосед Васяка суту­ лится возле меня, кособоко опершись на оградку и сбив ухо зимней шапенки, как бы тоже гонит вместе со своей вязкой сучонкой, торопливо смолит сигаретку, и в его хмельном, потерявшем тоску взгляде те же, что и у гончей, настойчивость и напор. И тут гонный лай Тайги вдруг резко обрывается, только мой Барон еще запоздало взрыдывает; печальный заячий вскрик, словно бы восплакал ребенок, прощально доносится до деревни.... — Взяла, — спокойно итожит Васёк и потухает всем видом, — сейчас брюхо выжрет, а остальное домой притащит. Хозяину на суп. Вот увидишь. Поспит под кустом и вернется. Я и не спорю, мысленно соглашаюсь, ибо знаю нрав сучонки. -—Пора патроны набивать... — говорит приятель, с некоторой тоскою погляды­ вая на меня. — Синепупый, опять кишки нажег. Володя, не давай ему ничего! — кричит в полуоткрытое окно мать. — На колодец бы сходил. В доме воды ни капли. — Вода им, вода, — шепеляво огрызается Васёк. — Иди на болото и напейся... Воды им дай, хлеба дай, пенсию дай. Все им дай... И все мало. Вот народ пошел... А если мы пить бросим, где деньги взять на пенсию? — в который раз изрекает Васёк свой железный аргумент. — Не подумают о том, ума не хватит. А пить, Владимирович, думаешь, легко? Это такая трудная работа, ой-ой. Железное здоро­ вье надо иметь... И я снова соглашаюсь с приятелем, ибо по себе знаю: день примешь на грудь, и если на другой выпивка сметнется, то уж ко второму вечеру в голове контузия, в спине лом, на душе помойка и на сердце тоска, что вот так бездарно протекает жизнь. Нет, прав Васяка: чтобы пить, надо иметь железное здоровье. Мне и соседку жалко. А сына ее Васяку и больше того жалко, как всякого, у кого жизнь не задалась, идет на облом, и только на дне стакана что-то и светит ему луче­ зарно, скрашивает унылые дни. Посовестить бы, дескать, сам ты во всем виноват, жизнь променял на вино — так язык не поворачивается... В каждой судьбе таится какая-то таинственная закавыка, которую не распознать; эта чертовщинка, схоро- нясь, с самого рождения и затевает с человеком безжалостную игру... 79 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...