Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ё&щ ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... нивают, притягивают к себе (такую силу имеют), и невольно озираясь вокруг, как бы чувствуя за спиной дозирающую нечистую стражу, начинаешь считать остатние годы, молиться и томиться, всем телом ощущая угрюмую тяжесть неба... Стихийная природа обладает всей полнотой незыблемой власти над челове­ ком, она может карать и миловать, поднимать душу в занебесье иль опускать в самые бездны, но странно, что не умеет говорить, замкнулась, отодвинулась от нас, оставив вещий неразгаданный язык в своей погребице... Ее любовный шепот, ее вещие неслышимые слова перелились в неосязаемое, что не взвесить, не изме­ рить, как не взвесить и не измерить человеческую душу, но что мучительно-радо­ стно играет на струнах нашего чувствилища и чему нет объяснения. Мы невольно восклицаем, глядя на вечереющий закат в алых перьях облаков, подернутый изумрудной дымкою: «Боже, как красиво!» И тут наш язык спотыкает­ ся, немеет, нам рисуется уплывающая в запад жар-птица, она размывается сирене­ выми сумерками, оставляя нас в безотчетной сладостной грусти. И все тщетные попытки объясниться с волхвующей природой похожи на разговор с глухонемым. Ну зачем природа обвораживает нас, чарует, напояет видениями, тревожит востор­ гами, если не может или не хочет объяснить своих уроков, наполнить их учительским смыслом? Почему при виде сереньких русских картин наше сердце превращается в талый воск? Ведь даже потный вседневный труд для куска насущного, эти лесовые промыслы — охота и добыча рыбы, где, казалось бы, измаянной душе вовсе нет места для восторга, — стали бы человеку за непосильную и бессмысленную тягость, кабы внезапно не вспыхивали в груди томительные зарницы, отпирающие оковы из тугих телесных крепей... * * * Вот и первый снежок наконец-то выпал, легкий, пушистый, какой-то радостный, сулящий скорые перемены; и никакими огурцами он для меня не пахнет, как приду­ мали литераторы, но пахнет живой водой-снежницей, чистотой, младенчеством. За окном мир высветлился, принакрылся крахмальными хрусткими пеленами. Дерев­ ня сразу повеселела, и человеченко на белой перенове, выбредши из своих ворот, далеко стал виден, как дорожная вешка в чистом поле. Каждый населыцик разом обозначил себя, словно бы вылез из бурьяна на белый свет... Вот и первые тропки протянулись, прошили улицу крупными стежками. А воздух стал легкий, хмельной, и хоть небо мглистое, волочится серыми лохмами над самой головой, но чувствует­ ся, что посылыцик зимы, ее гонец вовсе не случайно примчал в рязанскую деревню, в глубину мещерских лесов... И тут сразу валенки понадобились: ау-у, где вы запропастились, всё, вроде бы, на лежанке толклись под рукой вместо сголовьица, а тут спрятались в шабалах, окут- ках и старых фуфайках, что пригождаются на дворовых работах и сбрасываются для просушки на печь. И обнаружилось не ко времени, что валенки, конечно, дырявые, сбитые в пятах, и надо срочно садиться подшивать, ставить кожаные обсоюзки, смо­ лить дратву, искать шило с крючком, иглу-парусницу и крутить из проволоки про­ тяжку длиной с голенище... Прежде подобный снаряд был всегда под рукой, потому как не было у нас в доме мужской руки, и мне, парнишонке, приходилось вести это заделье, готовить в зиму катанцы. И до того при свете керосиновой пиликалки напок- ланиваешься над подметкой, прострачивая ее да опосля подгоняя под плюсну, обре­ зая ножом-засапожником, что руки изрежет дратвой в кровяные рубцы, а в глазах устоится мокрая алая мгла... Но это было когда-то, в далеких летах, кои отлетели, как папиросный дымок, и нет теперь в доме того инструмента, да и лень одолевает, вот и сложишь торопливо 78