Сибирские огни, 2008, № 10

Вот и пришла наконец мстительному процентщику долгожданная воля, когда некому уже упрекнуть, что пьет он чужую кровь... * * * С неделю пробыл я в городе, а будто вечность прошла. Деревенская тишина оглушила, словно выпал из крупорушки в другой мир. Вроде бы, та же русская земля, те же небеса, но дышится уже по-иному, и взгляд не спотыкается, обнимает с лаской осиротевшие тальники по бережинам, печальную березу, отряхающую из тончайшего кружева ветвей последний лист, толстые поло­ вики иглицы в сосенниках, латунное зеркальце дорожной лужи, как бы призатянутой легкой изморосью... Уже настоялось в лесах баней, мокрым веником, закисающим грибом, долго отмокавшим в кадушках и готовых к засолу. Пахнет груздем, волгуни- цей, поздним опенком, хотя о былом грибном нашествии уже ничто не напоминает, как бы ни шарил ты взглядом под подолами елей и по травяным опушкам, гриб за последнюю неделю иссяк, источился, и эти бесчисленные орды чернушек и глады­ шей, маслят и козлят, эти красные мухоморные полки вдруг провалились, как сквозь землю, словно бы и не были веком. Но зато в утеху грустящей в предзимье душе родился вот этот грибной кисло- сладкий дух просолившегося гриба. Все-таки как странна и непередаваема в своих чувствах и затеях мать-природа, как внимательна и утешлива, но порою и сурова, строга и учительна к бестолковым детям своим... И грусть кругом разлита, такая грусть, что впору заплакать, как на поминках. Иной еще вчера на пиру был, белое винцо рекою, разлив песни, вроде бы, жить никогда не устанешь, а нынче лежит христовенький во гробе, растянув ножонки в черных блескучих камашах... И только в ломе, в непролази, где часто накрестило сухостоем, в завалах мшис­ той падали и трупье еще можно наискать серушку и зеленушку, последний лешевый подарок, по-настоящему годный к жареву, вареву, засолке в зиму, ну и, конечно, в пироги— гриб внешне не притязательный, даже некрасивый, но удивительно жизне­ стойкий, надежный в хранении и острый по вкусу. Уже и морозы иной раз грянут, все заиневеет, лужи покроются ледком, и порошей притрусит распутки, но стоит лишь середь дня пригреть солнцу и на вершок оттеплиться земле, как изломанный от тяго­ стей рождения зонтик серушки (серой рядовки), плотно стоящей на толстом корню, вдруг вылезет из-под валежины и лесного сора прямо на твоих глазах, наверное, почуяв твой охотничий взгляд. Леса проредились, высветлились, высквозились, оттого шире, охватнее стал взгляд. Опавший лист скатался в мягкий цветной ковер и уже не шуршит под сапо­ гом, небо охладело, и постоянный светло-розовый туск выявился на дальних занебе- сьях. Значит, на родине моей, в Беломорье, уже похолодало, там зародилась зима, и вот, как вестник ее, за перелетными станицами гусей, потек с севера на Рязанщину приглушенный, проступающий как бы сквозь землю, грустный свет. Рыжие осоты, свалявшаяся в колтун прибрежная трава, глубокая, неохватная взгляду матовая чернь бочажин, глухая темень запаздывающего с каждым днем утра, когда вороненые вер­ шины ближних боров угрюмо, траурно выпячиваются из ночи, — все это не только предвестие близких холодов, наступающих крестьянину на пяты и заставляющих по­ торапливаться, но и знаки последнего ненадежного тепла, когда в полдень бабоч­ ка-траурница, залетевшая из лесу, как наваждение, трепещет расписными крылами на прогретых ступеньках крыльца, а ночью Большая Медведица сторожит землю, разлегшись над коньком моей крыши. А в позднем вечеру звезды над головою крупные, с кулак, пылающие, как раскаленные добела уголья, с исподу отсвечива­ ющие алым, все ближе, ближе они к земле, лукаво подмигивают, словно бы зама­ 77 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...