Сибирские огни, 2008, № 10

Даже такие заступленники народные, как Распутин, Ганичев и Крупин, сверну­ ли на эту тропу, посчитав жертвы напрасными. Что тут больше? Искренней жалости по павшим, интеллигентской наивности, зауженности взора, глубокого замысла, что от нас, простецов, скрыт, или выстроенной неведомой стратегии, которая несомнен­ но в будущем приведет к победе? Но в эти дни, когда Москва источала желчь и яд, когда ненавистники русского народа каркали в Кремле, строили потешки и оргии, ублажали свою плоть, предавать погибших запоздалой жалостью, умысливать в их жертвенном поступке какие-то промашки, недочеты и недомыслие— казалось мне постыдным и охульным, словно бы ступать начищенными камашами по еще тлеющим костям павших героев, светя­ щимся сквозь пепел. Страх струился по столице. Многим казалось, что неминуемо жестокосердие, что все учтены, занесены в расстрельные списки, дескать, установлена слежка, про­ слушиваются телефоны, на каждого, кто возвысит голос за правду, милость и жа­ лость, падет карающий меч. Гайдар лоснился, будто его покрыли паркетным лаком, еще сладострастнее чмокал, как мой свинтус Яшка, и казалось, что с оплывших губ сползали ошметками черная икра и сливочное масло... Полководец Черномырдин походил на шахтера, которого плохо помыли, или на пожарника, неохотно тушившего Белый дом, только что снявшего респиратор с ра­ зопревшей физиономии, и белые глаза его напоминали круто сваренные яйца, он говорил шершаво, двусмысленно, с ухмылкой, иногда плоско шутил, и над этими глупостями записные острословы-либералы постоянно потешались, при этом блю­ дя дипломатию и демократию... В русской истории кто-то из полководцев брал штур­ мом Измаил, кто-то Париж, кто-то Берлин, а Черномырдин, не церемонясь, взял приступом парламент и своей победою был чрезвычайно доволен. Плутовская до­ родная рожа «городничего» не слезала с экрана; в лице его было что-то и от пахана, отсидевшего на зоне лет двадцать, и от прожженного шулера, которому крепко по­ везло за карточным столом... Ельцин, очнувшись от пьянки и видя, что на эшафот его не ведут и галстук на его шею не намыливают, сейчас с загулом опохмелялся и оттого был чрезвычайно добр, торопливо раздаривал чужое, дирижируя верноподданным демократическим орке­ стром; тут же на кормление отдавались области, дарились заводы и фабрики, банки, рыболовецкие флотилии, армейское вооружение, городские кварталы, министерс­ кие кабинеты, подмосковные земли, генеральские звезды, бывшие советские дачи, имущество, золотые прииски, кладбища и крематории... Русский торт был столь многослоен и огромен, что ни одна самая зубастая акулья пасть, давясь от жадности, не мота разом проглотить кусок, но все, пользуясь момен­ том и выпавшей удачей, косоротились и косоглазились от усердия, норовили оттяпать ломоть потолще. Главное— ухватить, упрятать под себя, наложить волосатую хозяйс­ кую лапу, застолбить, заклеймить, обнести забором— а там жизнь покажет... Честно говоря, гнусно было и грустно, как-то непродышливо в этом чужом застолье. Как бы присоседился с краю скамьи, только чтобы не упасть, и мнится, что каждый в рот тебе смотрит, считает куски: а по чину ли ложкой почерпнул, да блюдешь ли меру и место? Вроде бы, и тарелка-то золотая с чудным рисунком — голубое небо в легкой дымке недавнего пожара, кресты куполов, золотая пово­ лока на редеющих березах — но видны отпечатки жирных губ и ухватистых паль­ цев; вроде бы, и тех же щей плеснули черпак, но уже из отстоя, с редкими клякса­ ми жира. В чужом пиру — тяжкое похмелье, рюмка в горле колом встает. В своем кругу — растерянность, подозрительные взгляды исподлобья, де, мы-то боролись, а ты где 75 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...