Сибирские огни, 2008, № 10

мом нелепом положении; от одной этой партии, что бездумно в одну минуту сдал противнику, теперь все впереди безнадежно, беспросветно. Сон нейдет, и ты снова в который уже раз включаешь свет, расставляешь на доске фигуры... Пока валили лес, карзали топорами сучья, пилили березняк, таскали чурки, смысл в затеянной заготовке дров был упорядоченный, трезвый, деятельный. Эта деревен­ ская «помочь» невольно вязала нас со всем крестьянским уставом и полузабытым общинным бытом предков. Когда всем миром наваливались в помощь соседу-печи- щанину, или вдовице, или погорельцу. Но вот воротились бегуны в избу, уперлись взглядом в бревенчатые, мрелые от старости бревна, с повысыпавшей из пазья свалявшейся паклей, в заиленные от дож­ дей стеколки, в присадистую русскую печь, и всякий смысл сидения в деревне разом потерялся. Драма борьбы, опасная стихия сопротивления снова напоминали о себе, проникая через невидимые щели, как бы насланные из столицы по ветру, и выталки­ вали прочь из унылого, тоскливого схорона. Если в Москве проиграно сражение, если народ от поражения впал в уныние, а в Кремле празднуют хануку, то в этом вина и его, Александра Проханова, что он вот не остался в пылающем Белом доме, чтобы разделить участь страдальцев, а ударился в бега из чаровного театра кукол, где кар­ тонных трибунов и вождей дергают за нити жирные пальцы мирового ростовщика- поводыря. Двойственность положения угнетала, но в этом нельзя было никому при­ знаться, чтобы сохранить лицо. * * * В избе Проханову не сиделось. И я повез друзей на глухой обмысок петлистой мещерской речонки Нармы, запутавшейся в высоких камышах. Заводь была тем­ но-коричневая, с чешуйчатым просверком быстрины, глинистые, прошитые чере­ муховым кореньем берега были коварно изрыты бобровыми ходами и ондатровы­ ми норами. Вот водяная крыса свалилась в реку совсем невдали и скоро поплыла наперерез, выставив усатую рыжую мордочку. За поворотом глухо и сильно плес- канулось: или сыграла щука-матуха, или бобер скатил в воду бревешко и поволок к своей запруде. Я оставил товарищей, а сам отправился со спиннингом вдоль реки, знакомой мне до каждой укромины, мыска, ямины и торфяного кряжа, где могла стоять и хорониться щучонка. От дождей река налилась всклень, кое-где подтопила бережи- ны, и рыба не спешила скатываться в омута на зимний отстой. Надежды на успех было мало. Я кинул блесенку несколько раз в зеркальце воды и, на мое удивление, ухватил щучонку-травянку. И тут же вернулся на стан. На полянке уже дымил костер, булькала в котле вода. Наверное, дожидались добытчика. Все молчали, как бы боясь нарушить вселенский покой, только слышно было, как с шорохом осыпались с корявых ветвей ссохлые дубовые и ольховые лис­ тья и падали под берег на недвижную черную воду в солнечных брызгах. Где опус­ кался лист, там вода легко вздрагивала, словно бы снизу толкалась рыльцем серебри­ стая плотвичка. Но подует ветер-сиверик, погонит эти ненадежные суденышки, река задымится, покроется водяной пылью, возьмется ниоткуда, как на море, волна-тол- кунец с бельками по гребням, загнет ветром камыши, тут и дождь сойдет с неба стеною, и сразу невозвратно сотрется эта дивная картина, кажется, не успев закре­ питься на холсте. Но, несмотря на видимую зыбкую временность состояния, жила во мне стран­ ная уверенность в надежности именно этого мирного сердечного пейзажа, нарисо­ ванного уверенной кистью природы, знакомого мне в мельчайших подробностях, который я наблюдаю уже пятнадцать лет. Значит, все проходит, но и все повторяется 71 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ.