Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... первая ягода, первое яблоко, первая ложка меда — это не просто дары земные, это как зачин к любовной симфонии, что творится меж землей и небом. А мы мимо этого счастья проходим равнодушно, словно бы другая жизнь нас поджидает, и лишь в ином мире мы поймем, что потеряли, и вернемся обратно в природу... У Проханова голос густел, взбулькивал, словно бы невыносимая вязкая сла­ дость проливалась в гортань, и он никак не мог ее проглотить; он был в эту минуту искренне сентиментален, размягчен душой до просверка слезы на потемневших гла­ зах. В фуфайке, истерзанной мною в рыбацких походах, в резиновых броднях с долги­ ми голяшками, он походил сейчас на агронома, лесника, зоотехника, егеря, того сельского культурника, кого в деревне хоть и числят за власть, но власть свою, что под рукой, на земле, свойскую, пусть порой и жесткую, пристрастную, но и милости­ вую, от кого можно помощи получить при крайней нужде, но можно и укоротить за спесивость, напомнить о кровном родстве. Проханов осмотрел гряды, сад, приценился к урожаю, но скоро остыл к моей усадьбе, его взгляд сам собою шарился в поисках чего-то нового, к чему бы можно прицепиться и тем самым хоть на время освободить голову, отвязаться от города. Но Москва, зачумленная, растерянная, пониклая и печальная в ожидании грустных пе­ ремен, никак не шла из ума. — Слышь, Володя, чего нам в избе торчать? На воле так хорошо дышится. Возьмем топоры, пойдем в лес, тебе поможем. Вон сколько нас мужиков. Горы не своротим, но дров наваляем. Каких-то шабаленок, сапожонок нашлось друзьям, мы скоро срядились и от­ правились на ближнюю опушку, где после войны сеяли рожь, а нынче в самое небо вымахала роща, осыпающая жестяной, подгорелый по кромке лист. Смеясь, валили мы березняк, крякая и пристанывая, хватались за поясницы, стаскивали баланы в груд, потом безмятежно отдыхали, уставясь на бледное, еще теплое, припорошенное желтой пылью солнце. Последний лист кружил и кружил на прелую землю, пахну­ щую остывающей баней, подкисшим грибом. Тихо было до звона в ушах, и сердце непонятно томилось от сладкой печали, словно бы мы прощались с чем-то невыра­ зимо хорошим, чего уже никогда не повторится. И, отпивая из хмельного лесного кубка, очарованные подгуживающим небом и ласковым припотевшим солнцем, уже знали, что вот эти последние минуты— рубеж перед новой жизнью. Мы как бы справляли поминки минувшему, отвальное пережитому. Но и готовились испотче- вать из чарки привальной, что поджидает в угрюмой Москве. Два дня лишь минуло, но они показались длинными, тягучими, бесконечными, лишенными смысла. Пото­ му что пыл внутри еще не угас, неисполненные надежды тлели, мучили сомнения, чудилось, что все еще можно поправить, ну, если и не вернуть в прежнее состояние, то хотя бы досадные промахи умягчить. Это как после шахматной проигранной партии всю ночь одна мысль жжет: ну почто я пешку вперед не двинул? Ведь было намерение именно так и сходить, но словно бы кто за руку придержал в последнюю минуту или злой враг из «не наших» нашептал из-за плеча... Ведь была, была победа совсем рядом. Праведный голос увещевает: дескать, миленький мой, ну зачем так страдать и мучиться, ведь ничего страшного не случилось, чтобы вот так пропадать и сходить с ума, будто от этой промашки наступит нынче же конец света. Ведь это всего лишь забава, игра, и не более того, и вся горючая досада в груди, когда места себе не находишь от растрав­ ленного самолюбия и распаленной гордыни. Потерпи чуток, не сходи с ума, а с утра все иным покажется — это разум советует. Но голос его тут же затухает, как искра в пепле... Эх, ты, лапоть, пим дырявый, выигранную позицию профукал на пустом месте— вопит горе, заглушая трезвые рассуждения. Ибо такой нестерпимой мукой обливает сердце середка ночи, что жизнь как бы споткнулась и остановилась в са­ 70