Сибирские огни, 2008, № 10

кой наводя камеру, лакеи угождали своим хозяевам: глядите, русское быдло, на сво­ его блаженного и мотайте на ус, не рыпайтесь, всех ждет подобная участь. И неужели этот невзрачный пленник— организатор московских народных ше­ ствий, затопивших Москву, готовых пойти на Кремль? Оружия они просили, ору­ жия, а им сунули лишь ворох сладких обманных посул и с пустыми руками погнали брать «Кремль, мэрию, почту, телеграф». (Позднее «вождь» Руцкой клялся перед следствием, что все патроны в патронных ящиках и все автоматы в масле, не сделано ни одного выстрела). Но ошибся случайно оператор, выхватил лицо Анпилова круп­ ным планом: глаза спокойные, чуткие, но глядящие в себя. Нет, не сломлен атама- нец, он-то не играл в восстания, но шел на схватку с решимостью повстанца, не боящегося смерти. И был близок к победе, если бы не мешали политические шуле­ ра, соглашатели, сексоты, маловеры, оглашенные, пройдохи, плуты, всякого сорта люди, что обычно слетаются на обжигающий пламень, чтобы сознательно поту­ шить его, призагасить, навести тень на плетень иль сварить кофию на пожаре, если подфартит. Проханов удрученно свесил голову. Не раздеваясь, в фуфайке, оседлал стул— серое лицо, набрякшие глаза, надломленные руки — будто придремавшая на пеньке птица-неясыть. Анпилова было жалко, сейчас в тюремку тащат сердечного с туго заведенными за спину руками, дьяволы люто ребра считать умеют, и я без задней мысли вдруг воскликнул с горечью: — Эх вы, Аники-воины! Пошли в бой голоручьем, без штыков, без связных, без явок, без укрытий. Плохо вас учил батько Ульянов-Ленин. Побежали кто куда, всяк в свою подворотню. Бондаренко оживился: — А когда иначе-то у нас было? Припекло — и за топор. А уж после давай думать, как в тюрьму поволокут. — Ничего, друзья! Все на пользу, все в науку,— отозвался Нефедов. — Хорошо у тебя в деревне, Володя. Прямо рай. Кабы не моя жена... Как-то она там?.. И тут я почувствовал, как Проханов очнулся, вытолкнулся из удручающего тягу- на на простор. — В город надо... — неожиданно сказал он. — Да ты что, Санёк? Там сейчас мильтоны улицы подметают. На первом же углу заберут. В тюрьму легко загреметь, да оттуда кто вытащит? — пробовал урезо­ нить Бондаренко. — В город надо, — повторил Проханов, как о давно решенном. — Погоди, Санёк, пусть утихнет. — Может быть, — вдруг легко согласился Проханов и стал самим собою, учас­ тливым, вкрадчиво-ласковым и безмятежным, взгляд его обрел осмысленность, и с проснувшимся хозяйским любопытством отправился оглядывать подворье. — Володя, как я хочу жить в деревне! Огурцы выращивать, кабачки, встречать солнце, слушать, как прохладными утрами поют птицы, мычат коровы, голосят пету­ хи. Счастливый ты человек... Все! С газетой завязываю. Навоевался. В деревню, на­ совсем... Я люблю с огурцами возиться. Наблюдать, как проклевывается первый листок, потом усы полезут, первый цветок вспыхивает, похожий на желтую бабочку, и тут же крохотная завязь, из которой за пару ночей надуется огурец в пупырышках, в слезинках росы, и каждая капля сверкает, как хрусталь, а сама кожица дымчатая, будто покрытая лаком, кожурка пряная, сладкая, словно припудренная сахарином. Сорвешь, понюхаешь— ребенком пахнет, младенчеством. Это мать-земля дает такой аромат и, вместе с тем, особое чистое чувство. Эти ощущения не передать словами. Что-то такое происходит с душою, что не высказать. И до самой старости это чувство не покидает человека, пока совсем не устанет жить... Первый огурец, первый гриб, 69 ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН Г°Д ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ...