Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... кромсал шляпенции крупными кусками, настрогал картошки. Примерно так же мы готовили для своего поросенка. Получилось этого непритязательного партизанского кулеша на целую роту. Воистину походная лешева еда, о которой в городах и не слыхали. Кашевару я не мешал, не лез с поучениями, не выхватывал поварешку, не снимал пробу, но, загля­ дывая в пыхающий, пускающий пузыри чугун, каждый раз с сомнением качал голо­ вой. Еще накануне я и представить бы себе не мог, что такие изникшие, изжитые грибы можно пустить в жарево, готовить с вдохновением и торжеством, с лучезар­ ной улыбкой на лице. Помнится, по телевизору одно время часто показывали учено­ го поваренка. Он давал советы и рецепты с насмешкой и каким-то небрежением, учил русских женщин готовить как можно хуже, непритязательней: дескать, вид у блюда невзрачный и запах скверный, но зато сколько витаминов, да и мужья не ста­ нут обжираться и тучнеть. Он учил: возьмите постное ржаное тесто, раскатайте его, положите нечищеную картофелину, морковину, свеклину, всякой травки, заверните в пирог и поставьте в духовку. Дешево и сердито... — Не съедим ведь? — засомневался я, вспомнив того ученого кулинара. У него было серое, рыхлое, какое-то шутейное лицо балагура и бездельника, коих после революции во множестве обжилось на телевидении. Одним словом, «чумичка», тайными тропами проникшая в калашный ряд да там и получившая прописку. — Съедим! Да еще и не хватит! — самоуверенно, с азартом возразил Бонда­ ренко. Все застолыцики делятся на два разряда. Одни закусывают, чтобы пить. У них девиз: нет плохой еды, есть мало водки. Другие считают: пить, закусывая, — деньги на ветер. Под первый разряд подходил Бондаренко. Вино у нас было, и много вина, своедельного, ягодного, что настоял я из черни­ ки. Я вытащил из запечка молочный бидон с молодым питьем. Сначала черпали кружками, каждый сам себе целовальник. Веселились и дурели, как в последний день на земле. Потом стали пить из ковша. Винцо сладенькое, терпкое, вязкое, густое, как ликер, к языку липнет, как бы и не хмельное, не дурит, не роняет под стол, но в какой-то момент вдруг понимаешь, что к стулу приклеился, ноги отнялись, и смех беспричинный раздирает до слезы. Конечно, дельных разговоров не было, но какое-то безудержное веселье овладе­ ло нами, когда всяк кричит дурным голосом, стремясь высказать что-то вещее, нео­ быкновенно умное и значительное, но соседи худо слышат, ибо они исполнены того же мнения о себе. Вдруг песня самочинно затевается, какая всплывает в ту минуту в голове, визгловатая, вразнобой, она вроде бы нарушает бестолковщину, ор и гам, настраивает застолье на особый душевный лад, но скоро умирает, не успев толком окрепнуть, вознестись. Проханов сдался первым. В валенках, в фуфайке полез на русскую печь, недо­ лго гомозился у трубы, устраивая долговязое тело, и тут же уснул, как убитый. Длин­ ные ноги, не умостившись на лежанке, торчали наружу, будто деревянные... * * * Утром, проснувшись, увидали липкие лужи вина на полу, остывшие, серые, как резина, ошметки грибов в чугуне. Остатки пиршества вызывали грусть. Но уже не пилось, не елось. Снова уселись к телевизору, напряженно ждали вестей. Из Москвы плели несуразное, несли всякую чертовщину, заливали Русь помоями. Запах скверны струился из телевизора, шуты и пересмешники на глуме ковали себе капиталец. Снова сообщили, что поймали Анпилова. Показали его со скрученными рука­ ми, какого-то маленького, сникшего, пришибленного. Особым образом, с насмеш­