Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... на воде белесой пеною. Не то было состояние души, чтобы сейчас, чувствуя себя в надежном коконе, говорить о серьезном, высовываться из него наружу и выгляды­ вать на волю, что там творится. Но каждый, наверное, невольно подумал втайне, что до столь крайних обстоятельств, когда понадобится уйти в скрьггню, затаиться в под­ полье, дело, конечно же, не дойдет, судьба помилует нас. Да и жертвенной вспышки не было, того неистового фанатизма, похожего на безумство, когда все поставлено на кон, все земные связи оборваны, не скопилось в груди того светлого жертвенного отчаяния, которое бы позвало стоять до неизбежного конца. Как и не было отчетли­ вого желания победить, сердечного напряга и чувства самоотречения, готовности умереть за русскую волю у тех самозваных вождей, что, засев в Белом доме «за партию преферанса», вдруг встрепенулись под утро, выглянули в окно, а на площади странные людишки копошатся, требуют поступков; вот и решили заседатели порепе­ тировать революцию, вышли с очумелой головой на балкон и давай будоражить безоружного простеца-человека, звать на Кремль... Видишь ли, Руцкому чужой кров- цы захотелось: тогда лишь «дело прочно, когда под ним струится кровь». А скорее всего, пущено было все на «авось да небось» (а вдруг пофартит и выгорит) — каче­ ства, свойственные авантюрному человеку и игроку с шулерскими повадками, коим генерал Руцкой и являлся. Выросший в городе, Бондаренко, конечно, плохо представлял яму в лесной сыри, под еловым выворотнем, обложенную изнутри сухостоем, корьем и травяной вето­ шью, а снаружи покрытую дерном, скрытню где-то на острове в болотах, чтобы была подальше от чужого глаза, в комарином углу, когда гнус стоит над головой облаком, когда дым от крохотного камелька, выложенного из камня-дикаря, слоится по угрюмому житьишку, выедая глаза до трахомы, когда каждый сухарик на счету, когда сторонний голос в лесу заставляет насторожиться и угоняет сердце в пятки, когда времени теряется счет, и жизнь вдруг покажется такой бессмысленной и вовсе лишней, что захочется по-волчьи завыть и отдаться под власть девке Невее, скрады­ вающей тоскующего человека. Это в кино приманчивы подобные картинки, когда тягости житейские как бы подразумеваются, едва маревят в сознании, как сигаретный дым, но в жизни, увы, такая партизанская, монашья скрытая, добровольный прислон впору лишь харак­ теру мужицкому, склонному к бродяжничеству и долготерпению. «Белой кости» подобных лишений не снесть. Если бы Ленин хоть бы одну зиму пережил в таеж­ ном скиту на подножном корму, то никакой революции в России никогда бы не случилось. Ленин знал крестьянина лишь понаслышке, на расстоянии, но, посе­ лившись бы с мужиком в зимовейке, на краю света, разделив с ним тяжелый харч и лесную маету, он бы, пожалуй, не исполнился бы к русскому крестьянину такого вождистского презрения, из которого и вызрел впоследствии гомункул русского потрясения... «Белоподкладочники» устраивают революции, а после от них же и плачут... Дезертиры, что, бывало, утекали в леса, перетерпевая нужу и стужу, чаще всего были из деревенщины, «лешевой» породы, свычные к скудному быту, когда ржаной сухарь и закрутка из самосада считались за гостинец от Господа, когда удоволиться малым было за обычай. А горожанину, несвычному для жизни на земле, даже сутки прокоротать в зимнем лесу возле огнища, когда с одного боку морозит, а с другого припекает, когда аспидная небесная плита жерновом наваливается на твою выю, когда с нетерпением дожидаешься утра, как манны небесной,— так вот такому изне­ женному городом человеку, утекшему с матери-сырой-земли, даже одна подобная ночь станет за подвиг. В эти часы аспидное небо не подгуживает в лад твоей душе, не поет стихиры, и Бог не улыбается в усы, терпеливо распаляя твою душу на добро. Тебя проверяют на терпение, ты как бы стоишь в ожидании подвига у подножья 66