Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... были псами-волкодавами, спущенными на время с поводка, чтобы устрашить мещан и привести их в покорство, но не хотели признаваться себе в этом, видя в каждом, кто попадался в их руки, «наглого жида», педераста или предателя России. Все смеша­ лось, все смутилось, и впереди не виделось ничего светлого. Казалось, в черном дыме пожара отлетали в небо последние искры надежды на счастливое будущее... Вдруг по телевизору объявили, что под Москвой в дачном поселке на чердаке нашли смутьяна Анпилова, ему прострелили ногу, будто бы он скрывался в чужом сарае, как последний вор, и эта новость подавалась народу с нарочитой издевкой и ухмылкой, презрительно, через отвисшую губу, чтобы унизить уже поверженного, снять с него геройский флер трибуна и вождя униженных, за которым в октябрьские дни пошли сотни тысяч простонародья, словно бы говоривший известие журналист, неряшливо обросший щетиною, в круглых очечках «а-ля Берия»— человек воисти­ ну геройских качеств, и в трагических обстоятельствах уж он-то не пустится в бега, как заяц от гончей, но предпочтет пулю в лоб... — Пришло время нечестивых и блудливых, — сказал мрачно Проханов. — Этим расстрелом они сами подписали себе приговор... Кто-то ведь выдал? — вдруг доба­ вил он, имея в виду Анпилова. — Наверняка сосед по даче, — сказал я. Анпилов был ленинцем, о вожде у нас были споры, но сейчас мне было искрен­ не жаль его. Я представил, как тащат Анпилова с чердака, пересчитывая его головою ступени, заламывают руки, закидывают в машину, терзают кулаками ребра, грозят тут же добить эту «падлу и большевистскую сволочь», чтобы зря не волочить по судам. Внешне в Анпилове не было ничего выразительного, гипнотического, что останавливало бы взгляд, — ни картинной красоты, ни стати, ни особой ступи, толь­ ко, быть может, пылкость натуры притягивала, постоянная мальчишеская взволно­ ванность, какая-то бесшабашность, горячечность взора, откровенность слова и зас­ тавляли выслушать, присмотреться к этому человеку и последовать за ним. Да и лицо-то у него было какое-то не затвердевшее с возрастом, юношеское, с пунцовы­ ми, туго набитыми щеками, твердыми скулами и оперханными губами, будто он только что прискочил с осенней улицы домой и готов снова улизнуть на волю из-под надзора родителей. И говорил он, вроде бы, не особенно складно, как бы рубил сплеча, не выбирая выражений. Но ведь именно Анпилов стал Гаврошем Москвы, ее любимцем, столица сама выбрала его в свои герои, вожди, атаманы. — И зачем он побежал из Москвы? — неопределенно спросил я, не глядя на друзей. Мне вдруг стало так тошно, так тоскливо, будто я лишился родного человека. — Затеваем борьбу, и всё так наивно, так романтически, словно дворовые мальчиш­ ки сбежались в стаю: ни тылов, ни подполья, ни самообороны, ни конспирации, ни явок, ни тайных квартир. И всюду уши КГБ, доносчики, сексоты и осведомители. Только пукнул— а уже на пленке записано. Бутылка водки на троих и один «шпик». И что же? Случилась беда, и куда человеку деться, где приклонить голову?.. Зачем Анпилов побежал из столицы? Сразу тысячи глаз вокруг, как на рентгене. А Москва всех спрячет... Наверное, я был прав, даже несомненно прав, если бы я участвовал в практи­ ческом деле, был закоперщиком уличных волнений. Но тут мои слова прозвучали неожиданно двусмысленно, с намеком, хотя я без заднего ума, сидя вдали от траге­ дии, рассуждал в деревенской избе о теории заговоров, как обычный обыватель. Дескать, почему не так, а эдак, и куда разом подевались деятельные товарищи и умные головы, полководцы и герои? Оказывается, сколько средь нас подобных резонеров, что умнее папы римского, умеющих, сидя на деревенской печи, водить полки и строить дворцовые интриги, одерживать публичные победы, но только коснись конкретного, хоть бы и маленько­ 64