Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ. гордясь своей великой непобедимой страной. Попустил же Господь, и пещерным людям вместо дубины вдруг достались атом и лазер. Кто спасет заблудших?.. Густой липкий туман лжи пересек океан и Европу, окутал русскую землю, от него не спря­ таться даже в затаенной лесной избе. И сколько нынче неприкаянных, отравленных, заблудившихся и сбившихся с пути! Русские, убивая братьев своих, помогают миро­ вому мамоне хранить и приумножать награбленные сокровища Золотой горы. Ми­ ровой меняла и процентщик плотно усаживался на русскую шею. Соседка притулилась за моей спиной, бормочет: — Смотрела в телевизею, трясло всю, как в народ-то стреляли... Убивцы. Я за себя-то не страдаю, я за народ страдаю. У меня корова есть, я проживу... Дуся, сшей мне смертное. Знать, пришло время всем на кладбище убираться, — старушка зап­ лакала. Я оглянулся: сзади топчется, уже крепко побитая годами, простенькое лицо, давно ли еще миловидное и светлое, сейчас обстрогалось, собралось в морщинис­ тую грудку, сивые прядки над ушами выбиваются из-под платка. Всхлипнула. Слезы скорые, мелкие, тут же просохли, как утренняя роса. — Ельцин, топором тесанный, огоряй и пьяница, натворит делов, загонит народ в пропасть, а сам в ямку кувырк. С кого тада спросить?.. Зина поманила мою жену в кухню, но дверь притворила неплотно. Я невольно убрал в телевизоре звук, навострил слух. — Дуся, перешей мне смертное... Этот штапель-то с пятьдесят второго года лежал, дожидался... Сам принес с заработков. — Поди, сгнил уже, — сомневается жена. — Может, и сгнил, — легко соглашается старая. — Закопают, а там-то не работать. — Говорят: как в гроб положат, в том и перед Господом встанет человек. — Все перегниет. Земля свое возьмет. Раньше и в лапоточках в гроб клали, онучки новые... Мать-то мне говорит: «Возьми, Зина, мое шелковое». А я ей: не надо мне твоего стеклянного барахла. Только в нем и лежать в земле. Разговор идет деловитый, спокойный, и как-то странно сопрягается он с без­ звучными взрывами, черной копотью пожара, хмурыми набыченными лицами омо­ новцев, берущих дом правительства в тугую осаду. Сколько в горящем здании уже погибло людей, кому никогда не понадобится смертного платья, домовинки, жальни­ ка, никто не бросит на крышку гроба прощальной горстки родимой земли, вглядыва­ ясь с горестным изумлением в ямку, куда навсегда исчезает родной человечек с родными чертами лица, привычками, своей историей жизни и преданием рода?.. — А чем тебе старое не нравится? — спрашивает жена. — На том-то свете скажут: это что за попугало идет? Больно широко. Как шили платье, было впору; а сейчас склячилась, как баба-яга с помелом. Давай сделаем вытачки... — Сейчас никто никакие выточки не шьет. Не модно... — Тогда ушей по бочкам. Там маненько и там маненько... — Ничего не широко. Может, поясок? — С пояском не шьют, — отказывается Зина. — Там не подпоясываются... А материальчик симпатичный, мне нравится. Куды хошь, скромный такой и цвет хо­ роший. Зину берут сомнения. Она, вроде, и к смерти готовится, но старуха с косою еще где-то так далеко, что не слышно ее дыхания, и потому пока не верится в ее неизбеж­ ный приход. Зина обминает штапель в ладонях, ей нравится, наверное, как податли­ во, шелковисто ластится материя, прилипает к потрескавшейся коже, в трещины ко­ торой навсегда въелась родная земля. Бабене, несмотря на возраст, хочется покрасо­ 60