Сибирские огни, 2008, № 10

ВЛАДИМИР ЛИЧУТИН ГОД ДЕВЯНОСТО ТРЕТИЙ... голубой глызы, но сама с липкой монпансейкой выпьет чаю чашек шесть, а полови­ ну подушечки оставит в блюдце до следующего самовара. Была бабушка мастери­ цей шить и вышивать узоры на подзорах и занавесках, и так вот, одноглазая, всю ночь корпеет над шитьем и вязаньем, а после, уложив стряпню на чуночки, потащит то рукоделье по деревням, чтобы обменять на продукт. Да все скопленное с такой нату­ гой после выставит на гостевой стол, чтобы печенье стояло горою. И лагун браги непременно наварит. А нынче вот без войны да в общей разрухе живем, в гости зайти стыдятся. А если и забредет кто, усадишь за стол, а рука за конфеткой робко тянется: как бы в разор не ввести. А ведь застолье — вековечный поклон богу Радигостю, это похва- лебная черта русская, что разительно отличает нас от многих племен. Немцы нас расточительными звали за эти пиры, они, скопидомы и стяжатели, не знали того сердечного обычая, что всякий в Божий мир отплывает голым, ничего Христу от тебя не надобно, кроме твоей души. И вот в таких-то застольях очищалась, огранива­ лась, хранилась радетельная, отзывчивая русская натура. Так неужели забудутся Пирогощи — пир гостей, и Радигости— радость гостей? Ведь усталость от стола, от праведных трудов скоро сольется и потухнет, но радость от долгой трапезы будет жить долго на сердце. Тихо, безлюдно в деревне, словно бы весь народ утек в могилки. Странная, нео­ пределенная пора, когда все позади, окончательно изжито, а впереди уже ничего не светит. Не смеются на деревне дети, не играют свадеб, не ярится гармоника, только лишь сосед Сережок Фонин, хватив первача, пытается под ветлой растянуть мехи и тут же клюет носом. Словно бы осень навсегда пригасила все радостное, чем пита­ лась из века русская душа, с любовью и гордостью глядя на полные закрома, на дровяники, забитые березняком, на подворье и хлевища, где жирует скотина,— дес­ кать, хоть и обжорная зима, но и нынче не застанет врасплох. Бывало, закончив тяжкие труды на земле и обойдя приценчиво подворье, удово- ленно приговаривал мужик, если у него все сладилось по уму: «Бог-то он Бог, да и сам не будь плох». И вот поиссяк народ на земле, выродился, рожать перестал, да и некому. Лишь «нероботь», что из возраста вышла, и осталась при пашне, которую вдруг наскоро поделили меж крестьян на паи, но так странно раскроили на бумаге, что никто землицы дареной пока и в глаза не видывал. Вот и гадай, мужик: какая земля достанется при дележке, да и будет ли она вообще, эта дележка, иль придется снова за вилы хвататься, чтобы показать русский норов и силой высудить свой кусок? Это для горожанина земля — нечто простран­ ное и неопределенное, неохватное взгляду, даже слишком громадное чудище, «обло и стозевно», чтобы им с расчетом управить, может, даже лишку отхватили предки, а сейчас майся, чтобы довести до ума. Так полагает мещанин, в ком давно потух зов матери-земли. На самом же деле она разнообразна, кому какая достанется в наделок. Есть супеси и глина, суходолы и осотные низины, хвощи, болотина, жирные земли, кре­ мень, подзолы, поречные бережины, где трава коню по холку, и пески на веретьях, где ничего, кроме вереска, не растет, и редкая былка не накормит даже овчушки... Но по пять гектаров на нос пришлось (это на бумаге), и та бумага запрятана в комод иль шифоньер под смертное, и одна мысль, что наконец-то и тебе досталось землицы (Господи, на веку такого не случалось), уже греет сердце старухи, что всю жизнь свою ухлопала на колхозном поле, страдая за отечество. Если и были на Руси воистину государственные люди по делу и чувству, то это русские крестьяне. Еще не предполагая, что их в очередной раз обвели вокруг паль­ ца, они неожиданно для себя почувствовали себя с новой, незнаемой прежде сторо­ ны: это они хозяева земли русской... 56