Сибирские огни, 2008, № 10

ЛЕОНИД НЕТРЕБО ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ И поводырь привел тебя к тому самому месту, к той самой стене, и прислонил тебя к кирпичам, почти невидящую, но такую благодарную, теплую, близкую. Я готов тебя поцеловать, ты готова с благодарностью принять мой поцелуй... Но вдруг ты узнаешь эту стену, шуршишь ладонями по бархатным кирпичам, озира­ ясь, прищуриваясь, и в красивых греческих глазах твоих— животный страх, коровий ужас, как у того, которого я давеча догнал и едва не избил. Я сковал тебя объятьями и, не давая опомниться, вспоминая нас двоих, еще тех, до твоего ухода, горячо расцеловал тебя — в глаза, в губы, в шею, как делал это раньше, но еще более страстно. Ты, Эллады дщерь, вскрикнула, завырывалась; и я тебя, конечно, отпустил, уже навсегда. Но сначала... Я тебя ударил. Всего один раз, но умело, чтобы у тебя потекли сразу две струйки— из правой ноздри и из правого уголка губ. Помнишь? — у него из носа, у меня изо рта. Конечно, помнишь. До свадьбы заживет. Я повернул тебя лицом к общежитию, которое уже совсем рядом, на виду, и легонько подтолкнул в спину: иди, ты найдешь свою дорогу, хоть на ощупь, хоть на четвереньках, с тобой никогда ничего не случится. Занавес... Извините, дружище папарацци, что в предыдущих абзацах я немножко побор­ мотал, поменяв обращение, — но так мне было удобнее. Продолжаю. Первую ночь в санатории я спал, как убитый, проснулся поздно; в номере, по дивану и по столу, ходили две небольшие птички, ища, чего бы клюнуть, или просто обследуя новые предметы, — видно, что они тут хозяева, а я всего лишь очередной квартирант. Окно приоткрыто, на подоконнике следы зерен и крошек— их тут под­ кармливают. Буду подкармливать и я, в дни, мне отведенные. Это было воскресенье. Я вышел во двор санатория и был окружен тучей голу­ бей, почти ручных, которых, по всему видно, можно кормить с руки, но при мне не оказалось ни крошек, ни семечек, и птицы быстро перекочевали к следующему человеку — молодой симпатичной женщине, по-видимому, башкирке, у которой из-под пальто нараспашку выглядывал белый халат. Женщина с готовностью приня­ лась кормить голубей мягкой булкой, быстро отщипывая кусочки. Поймав мой ревнивый взгляд, санаторская прелестница разломила булку и про­ тянула мне половину. Я запротестовал, замотал головой. Тогда она предложила мне маленький кусочек — от этого я не смог отказаться. Я присел и вытянул руку с крошкой, левую, конечно, ведь я левша; и один голубь взлетел, опустился мне на пальцы, затрепыхался, удерживаясь, и замер надолго; и женщина засмеялась, блестя угольковыми глазами, и сказала, показывая на голубя: «Святой дух!..» Но позвольте, дружище папарацци! А что это мы с вами всё про меня с моими греками и о вас да о ваших с эстонцами национальных героях? Кстати, я вспомнил еще из того, что вы говорили о Салавате: по приговору суда он был подвергнут наказанию кнутом, вырезанию ноздрей и клеймению знаками «3», «Б», «И» — «злодей», «бунтовщик», «изменник» — на лбу и на щеках. А не хотите ли про того, которому в «греческой» истории выдалась высокая роль, а мы о нем ни слова? А ведь он, пусть отрицательный, но все же герой! То самое дело так и осталось нераскрытым. А все, мне кажется, потому, что искали отпечатки пальцев, ножик, следы, и никто не удосужился проанализировать логику поведения героя, которого я имею в виду. А ведь многое показала пострадав­ шая женщина... Не кажется ли и вам странным то, что насильник не отнимал у нее кошелька или украшений, и вообще не выдвигал каких-либотребований, а лишь таскал 40