Сибирские огни, 2008, № 10

ЛЕОНИД НЕТРЕБО У&Щ ВАРИАЦИИ НА ТЕМУ На всякий случай вернитесь и перечитайте предыдущее предложение: я напи­ сал «пастушка», а не то, что вам может послышаться от быстрого прочтения. К чему это? — спросите вы. Отвечаю: к тому, что я всегда восхищаюсь отсутствием акцента у тех, кто пользу­ ется неродным для себя языком, и всегда пытаюсь поймать вашего брата на непони­ мании хотя бы фразеологизмов; а если быстрая поимка не состоится, то я, что назы­ вается, снимаю шляпу. Вообще, мне кажется, такие, как вы, даже с акцентом, тоньше чувствуют родной для меня язык, находя в словах исконный, первородный смысл. Тот смысл, который мне недоступен ввиду расхлябывающей привилегированности, присущей носителям титульного языка. Впрочем, не задавайтесь, скорее всего, дело не в вашем чрезмерном понимании, а в моем обостренном слухе, рожденном, как я уже заметил, моим же восхищением, немного самобичевательным, а следовательно, ущербным. Одно отрадно— восхище­ ние, как правило, тает в течение первых пяти минут знакомства. Вот и с вами все повторилось: очень скоро, разобрав вашу казенную заштампованную речь, я пове­ рил, что вы есть то, чем и представились, так сказать, окончательно: журналист. Да, вы не назвали того издания, где лежит ваша трудовая книжка, — и это, опять же (лукавая простота угадалась в вашем потупившемся взоре), я должен был расценить как скром­ ность, а отнюдь не как преграду нетактичным вопросам: «А что это? И где?..» Впро­ чем, оставим нежелательные темы для папарацци районных масштабов. Так я вас отныне и буду называть: папарацци — так мне понятней и, значит, удобней. Вы можете возражать. Простите, но даже сейчас, через неделю после нашей мимолетной встречи, когда я вывожу эти слова в ленивой попытке выполнить вашу просьбу поделиться впечатлениями о своем отдыхе в «одном из лучших российских санаториев», мне трудно отделаться от иронии — порождения общей досады, которая не покидала меня всю дорогу от аэропорта до вашего Янган-тау, за опрометчивый, как тогда показалось, выбор. Посудите сами: после морозной, но солнечной Москвы — Уфа. Грязный снег, уныние, провинция. Уф-а... Перевал, вечер, переходящий в ночь. Старый автобус, подпольный гул изно­ шенного дизеля. Целина, двусторонне бегущая мимо висков, все более темнеющая, смутные очертания холмистых, чем-то поросших земель, — нерукотворный тон­ нель, скучная предтеча тартара. Соседи: плечи, шапки, платки — посконно, серо. Закрытые глаза на землистых лицах— то ли суровость, то ли мука. Лишь никелированный поручень во всю длину автобуса — ярая серебряная стрела. Света в салоне, хранящем покой пассажиров, немного, но и его хватает, что­ бы стрела горела. Как будто на нее, гневно летящую, нанизан весь автобус с тесными сиденьями и спящими пассажирами. Рядом— вы, простодушный генератор водочного перегара, вполголоса, почти шепотом, но страстно расписывающий драгоценную перспективу моего санатор­ ного отдыха, где красной нитью тянется история о чудесном лечении вашей ноги: это ведь надо! Вы даже забыли, какую из двух ходуль несколько лет назад постиг неверо­ ятно сложный перелом. (Кстати, о чудесах языка: случается, что «красная» можно применить в значении «нудная», правда, очень редко). И расшифровывали «Янган-тау». А я из всех трактовок — сгоревшая гора, горящая, горелая, паленая, опален­ ная.. . — оставил для себя то, что эти слова и означают: Сгоревшая гора. Хотя вам, башкирам, хочется в настояще-продолженном времени: горящая. Так и переводите с радостью и гордостью. Символ, чего уж там. Народы, особенно малочисленные, с бедной или же, в силу обстоятельств, не­ глубоко запечатленной историей, как дети, охочи до символов. Так, у вас всюду Салават. А что делать, другого нет. 28