Сибирские огни, 2008, № 10

СФЕ(Е)РИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ ЗахаровВ. Весьмир—провинция. Кни­ га избранного. Новосибирск: Изд-во «Свиньин и сыновья», 2008. Ненасытность — одно из свойств насто­ ящего поэта. «Написать», «запечатлеть», «воплотить» у него значит — «вычерпать до дна», «отжать как губку», «обглодать, как кость». Это трудолюбие поэтического чувства Владимира Захарова, выпускника НГУ, уче- ного-физика, работающего в поэзии с 1961 года, прежде всего, восхищает. С первой же страницы, с первого же стихотворения, на­ писанного в пору научной юности. От по­ эта, который вдруг понимает, что мог бы быть «неплохим офицером» в «старомод­ ной войне» или видит, как дождь «проходит, в портфель собирая / из окон и балконов упав­ шую ложь», или начинает стихотворение со строки: «мне все равно, жива ты или нет», многого ждешь. И многое получаешь в двад­ цати девяти (!) разделах-циклах этой книги, чьи нетривиальные названия («Стихи из ко­ робки», «Ночные посещения», «Бестиарий», «Мильвион», «Перед небом», «Как мусор по реке времени» и т. д., вплоть до «Аризон­ ских стихов») свидетельствуют о напоре все­ побеждающего поэтического слова поэта- физика. Сам стих, при всей отменной и доброт­ ной его поэтичности, иногда ошеломляю­ щей, кажется лишь условно законченным. Так, стихотворение «памяти друга Сергея Андреева» пестроту словоупотреблений («ржавый скелет», «черный излом», «дождь, в тротуар вбивающий гвоздь») и цитат из Тютчева, Лермонтова и др. каким-то чудом превращается в плавно текущий монолог, почти интимную беседу. Изящество «сделан­ ности», мастеровитость вступает в непрос­ тые отношения с раскаленным добела чув­ ством едва ли не в каждом стихотворении. Так что следующее ожидаешь и с любопыт­ ством, и с замиранием. И так в каждом цик­ ле. В одном из таких лихих циклов под назва­ нием «Доктор Гааз» читателя бросает то в жар, то в холод: от «кротости» «первого тю­ ремного врача в России» Гааза через не­ сколько страниц переходишь к «красному кавалеристу» и отрубленной голове, глядящей «на след за басмачами». Чем удачнее и «результативнее» (по воз­ действию на читателя) стихи, тем ненасыт­ нее и неразборчивее автор. Он может опи­ сать «Вагонную нищенку» (стих из цикла «Скажи, моя неправдочка...»), «Юродиво­ го» («Горящие самолеты»), «Метеориты» или «Дочерей палачей» («Где свободы гло­ ток»). Но от неразберихи и эклектики В. За­ харова спасают не только вкус, немалая эру­ диция и искушенность в поэзии (эпиграфы из классиков и неклассиков, посвящения В. Вой- новичу, Е. Рейну, М. Синельникову), а умение во время округлить стих. То, что непригодно в географическом смысле—«позор сферично­ сти Земли», укорачивающей горизонты, — вполне уместно в «сферическом» стихе поэта- физика. «Перестроечные» годы и последующая жизнь на Западе и в Америке горизонты по­ эзии В. Захарова расширили. Ее теперь оп­ ределяют не только «физика» и «лирика», но и политика и патриотика. В 90-е и «нулевые» годы он пишет о «палачах в «мерседесах», «красногубых вурдалаках»-«новых русских» и той жизни, которая ныне «течет наоборот» («Жалость к маленькой звезде»). Избегая при этом черно-белых красок: хороши и отече­ ственные «совки», умеющие терпеть «не хуже святых угодников» («И звезда — ни гугу»), и «страна Мальборо», где «на 28-м канале — секс непрерывно, / а на 38-м — динозавры» («Кукушонок»). От всего этого у поэта растет и крепнет ощущение тоски («Поэма тоски»), хронической рефлексии («Верлибры») и пронзительной ностальгии («Прямая речь»). Потому закономерным итогом книги становится цикл «Аризонские стихи», где американская грубоватость, ман- делыитамовская образность и краткая вос­ точная мудрость дозированы в стихах, напо­ минающих наброски и фрагменты. А одним из самых запоминающихся является «Похва­ ла невежеству». Но читатель этой «сферической» книги не разочаровывается. Он обязательно вер­ нется к ее лучшим страницам. Чтобы еще раз удивиться творчеству поэта-физика, обла­ дающего своим «пространством Захарова», «взлетающим голосом» (Г. Прашкевич, автор предисловия) и даром ненасытности. 188