Сибирские огни, 2008, № 10

КНИЖНАЯ ПОЛКА «Я— КАК ВЕТКА...» Прашкевич Г. Большие снега. Новоси­ бирск, Изд-во «Свиньин и сыновья», 2008. Лирическое «я» поэта— это целый мир. Каждым своим стихотворением, каждым разделом своей книги Геннадий Прашкевич стремится его расширить. В первую очередь географически. Не случайно книга начина­ ется стихотворением «Азия», которую по­ эту, как не пытайся, не охватить одним поня­ тием или чувством. Эта «азиатская» противоречивость эмоций и мыслей, образов и метафор опре­ деляет характер книги. И ее масштаб, кото­ рый может стремительно меняться «от древ­ них курганов до гиблого болота» или «от томского забора до стен горячей Кушки». Такая же смена происходит и в разделах кни­ ги — от природно-пейзажной «Девы-Оби- ды» до блоковской «Руси давней». После чего поэт переходит к разнотемью раздела «Спор с дьяволом», чтобы затем еще нео­ жиданней перейти к переводным разделам «С болгарского» и «С корейского». Но как бы кругосветно далеко не уно­ сила автора география его стихов, ему важ­ нее подчеркнуть собственное отношение к предмету своего стиха. В параметрах не мень­ ших, чем «от мироощущения / до ощуще­ нья мира». Ему жалко средневековую кур­ тизанку Ханаоги (стих. «Иркутск. Выставка японской живописи»), он благоговеет перед органом кантора из церкви святого Фомы («Бранденбургский концерт № 1»), он видел, как взлетают лебеди над сибирским «серым болотом» («Лебеди») и знает, что в Нью- Йорке «небо распахнуто, как окно» («Вос­ поминания о Нью-Йорке»). Чем роднее и ближе поэту этот «мир», тем интимнее и теплокровнее его «ощуще­ ния». Такова, например, предзимняя Земля: «И всюду сияет тревожно, зовуще, бело / ее обнаженное, ждущее, плотное тело». Или тихоокеанские барханы, которые над водой «суетятся и вертятся, как бараны» («Пески тихоокеанского побережья»). Именно в сти­ хах этого «тихоокеанского» цикла под назва­ нием «Семь поклонов в сторону Тихого оке­ ана» родилась формула соотношения «я» и «мира» в мире поэзии Г. Прашкевича. «Я — как ветка / Имею собственные колебания, / а раскачиваюсь вместе с деревом. / Боюсь од­ нажды увидеть / отрубленную ветку / или голое дерево». Между тем то и дело натал­ киваешься на строки, где именно поэтичес­ кое «я» задает «колебания» всему стихотво­ рению: «Я герой холста немого, / я почти неуловим», «Я заработал немного грусти», «Я мечту нашу больную / берегу на бере­ гу», «Я много лет' скитался / в краю сухих белил», «Я научился просыпаться рано» и т.д. И это только в самом начале книги. Впрочем, этот поэтический эгоизм идет больше не от эгоцентризма, а от серебряно­ го и досеребряного веков. Неслучайно лек­ сикон Г. Прашкевича обилен такими несов- ременностями, как «шелестят о счастье звез­ ды» или «я давно уже не чаял». Или книжно­ стями вроде «дождь, который нельзя понять, не имея воспоминаний», «замечательная вещь — лето» и многие другие. Из таких ис­ точников поэт берет и собственные образы: «Воробьиный ужас / на вершине кедра» или «Столь ясен свет, что можно уколоться / о луч звезды». Поэт знает, что «так давно не пишут». И ему понадобилось не одно стихотворение о спящем ребенке, чтобы возразить своим критикам, а вся эта книга. Длиной в целую поэтическую жизнь, так как собрана она из стихов 1960-2007 годов. Может быть, в дока­ зательство того, что такая «давняя» и про­ стая поэзия для него, писателя-фантаста, не менее важна, чем его изощренная вымыс­ лом проза. 187