Сибирские огни, 2008, № 10

в его месте в ее обществе: «...под одеждой власяной / Я человек, как и другой!» Испа­ нец уверен, что сам старец, увидев ее, «ре­ шился б также согрешить, / Отвергнув всё, закон и честь, / Ты был бы счастлив пере- несть... / Мое страданье, мой позор!..» (ср.: «Покаяние»). Опять — Он, Она и — Грех, Позор! И он, как и Дева в «Покаянии», не молится о спасении: «Пусть вечно мучусь; не беда! / Ведь с ней не встречусь никогда! / Разлуки первый, грозный час / Стал веком, вечностью для нас!.. / Что без нее земля и рай?» Она, как видим, у него единственная!.. «Знай, может быть, ее уж нет..., — говорит он старцу, призывая его позвать палачей, поскольку для него: «Она не тут — и все ничто!..» Клянясь перед творцом, что не ви­ новен ни в чем, он готов принять за нее смерть, но она должна знать, просит он стар­ ца, «Что с тайной гибельной моей / Я не рас­ стался для людей... / Кого любил? Отец свя­ той, / Вот что умрет во мне, со мной; / За жизнь, за мир, за вечность вам / Я тайны этой не продам!» Почему это все еще тайна, когда все предельно вроде бы ясно меж героями? Что же он должен скрывать, если готов умереть за эту тайну? «...И он погиб — и погребен». Не убит, не умер, а погиб. Как воин! Бейбу­ лат тоже пал от рук врага — погиб. (Погиба­ ет и Измаил-Бей, которого русский обвинял в трагедии своей невесты, «обольщенной», якобы, Измаилом. Хотя «ведал он, что быть не мог ее супругом, / Что разделял их наш закон» (!). Но буря чувств, вызванная в груди чеченца (это не описка!) известием о смерти девушки, выдает и его тайные чувства: «Лишь знает он да Бог единый, / что под спокойною личиной / Тогда происходило в нем. / Стес­ нив дыханье, вверх лицом /...Лежал он на земле сырой, / Как та земля, и мрачный, и немой!») В ночь гибели испанца к ее обите­ ли ветер принес «могильный звон»: «В ее лице никто б не мог / Открыть печали и тре­ вог... / В глазах был рай, а в сердце ад!» Она прислушивалась к шуму ветра, «Как будто должен был принесть / Он речь любви иль смерти весть!..» Ждала от него весточку или о нем? Она его тоже любит, но почему тогда и, главное, кто обвинил его в столь страш­ ном преступлении? Мать девушки? (См. «Азраил»: Дева по воле матери должна вый­ ти замуж за другого.) Когда в шуме ветра она услышала «унылый звон», то, издав «слабый крик», она утихла. «Дважды из груди одной / Не вылетает звук такой!.. / Любовь и жизнь он взял с собой», — конец поэмы. Его казни­ ли, и без него она не смогла жить. Они люби­ ли друг друга, как видим, но кто он, этот тре­ тий, кому удалось встать между ними? Об этом чуть позже. «Каллы», одна из «ранних кавказских романтич. поэм, примыкающая по содержа­ нию к «Аулу Бастунджи» и «Хаджи Абре­ ку». .. часть текста утрачена. Никаких данных для точной датировки «Каллы» не имеется. Принятая датировка (1831) основана на том, что поэма, безусловно, более ранняя, чем «Измаил-Бей», над которым Лермонтов на­ чал работать в 1832 г.». Если мы поймем, о чем эта поэма, то отпадут сомнения по по­ воду событий с 1830 г. по июль 1831 г. С.А. Андреев-Кривич считает, что в основу по­ эмы положено черкесское предание. Но та­ ких историй на Кавказе всегда было немало. Мог ли интерес Андреева-Кривича к черкес­ ским преданиям не распространиться на са­ мую громкую историю об убийстве Бейбу­ лата, на котором была кровь кумыкского князя Мехти-Гирея, ставленника Ермолова, убитого им у аула Старо-Сунженского в 1824 г.? До сих пор, когда речь идет о гибели Бей­ булата, главным подозреваемым в подстре­ кательстве называют русского царя. Название поэмы породило тоже нема­ ло толков: тюркское «Канлы» или осетинс­ кое «каллы»? «Кровавый» или «убийца»? Обратимся к содержанию поэмы. Под­ стрекаемый муллой, кабардинец Аджи убивает целую семью, а затем самого мул­ лу, внушавшего ему, что он, Аджи, «на земле орудье мщенья, («Кхел ица къолнаг» — чеч.) / Палач,— а жертва Акбулат!.. На грозный подвиг ты назначен...» («Кхел йа» — чеч.). И Аджи убивает старика, стоявше­ го на молитве, сына его и спящую дочь. Затем в отчаянии идет к мулле и закалыва­ ет его. Возмездие (кхел) настигло главных героев поэмы. «Кхел» такое же звучное название, как и «тезет» (чеч., с ударением на первом слоге) —три первых дня (время тезета) после смер­ ти человека двор родственников умершего открыт для принятия соболезнований. Сло­ во, ставшее в свое время для героя Пушкина именем собственным. Скорее всего, уроки чеченского давал Лермонтову Бота Шамурза- ев, который «некоторое время служил пере­ водчиком при начальнике левого фланга Кав­ казской линии», но с которым Лермонтов мог быть знаком во время своих визитов к брать­ 175