Сибирские огни, 2008, № 10

нейше прошу, включив меня в число свое­ коштных (!) студентов нравственно-полити- ческого отделения, допустить к слушанию профессорских лекций». Но Правление не сочло возможным удовлетворить просьбу своего лучшего студента. А нам дают снос­ ку, которая тут же опровергает само суще­ ствование такого «Прошения»: «Барон Бю- лер на основании справки, сделанной тог­ дашним ректором университета С. М. Со­ ловьевым, сообщил редакции «Русской ста­ рины» (1876 года, т. XV, стр. 221), что в уни­ верситетском архиве нет ничего, кроме про­ шения Лермонтова об увольнении из уни­ верситета, для перемещения в Петербургс­ кий. Действительно, в бумагах 1832 года за № 48 нет ничего, кроме упомянутой просьбы и затем чернового свидетельства об уволь­ нении». Анри Труайя констатирует, не коммен­ тируя: «Императорским указом был закрыт Благородный пансион, и Лермонтов подал прошение о зачислении его в Московский университет на нравственно-политическое отделение. Но после экзамена 1 сентября 1830 г. сразу (!) перешел на словесное отде­ ление». Посмотрим, что из себя представ­ лял университет во времена Лермонтова. «Московский университет. Здесь с сентября 1830 по июнь 1832 (на политическом, затем на словесном отделении) учился Лермонтов ...перевелся с политического отделения на словесное, насчитывавшее 160 студентов; среди них преобладали разночинцы»(Лер- монтовская энциклопедия. Далее — ЛЭ, с. 289). Вот она главная причина, почему Лер­ монтов после успешного поступления на политическое отделение вновь вынужден был, причем «сразу», перейти к разночин­ цам! Главный документ так и не был пред­ ставлен! А на политическое отделение раз­ ночинцы не принимались вообще. В эти годы он написал несколько поэм и драматических произведений: «Последний сын вольности», «Азраил», «Ангел смерти», «Измаил-Бей» (ос­ тавим пока принятуюдатировку), «Испанцы», «Странный человек», которые связаны меж­ ду собой одной нитью, ведущей к разгадке единственной тайны, так угнетавшей поэта. Объяснение биографов поэта, почему Лер­ монтов оставил Московский университет, не выдерживает никакой критики. У какого пе- дагога-словесника поднялась бы рука на сверхначитанного студента, к тому же лите­ ратурно одаренного? Но... «Лермонтов был вынужден написать 1 июня 1832 прошение: «По домашним обстоятельствам (?) более про­ должать учения в здешнем Университете не могу, и потому правление Императорского Московского университета покорнейше про­ шу, уволив меня из оного, снабдить надле­ жащим свидетельством для перевода в им­ ператорский Санктпетербургский ун-т». 6 июня 1832 выдано свидетельство об уволь­ нении, а в ноябре в Петербурге Лермонтов поступил в Школу юнкеров (Висковатов). Почему Лермонтову не оформили перевод в Питер? Да все потому же: в императорский Питерский университет принимали детей только из дворянских семей! Г.В. Арсеньев, брат Михаила Васильеви­ ча, «после смертиЮ.П. подписал прошение о внесении Л. в дворянскую родословную книгу Тульской губ. (1832)...»(ЛЭ, с. 38). Если при жизни Юрию Петровичу не удалось по­ лучить для «сына» этот документ, на что мог рассчитывать такой дальний родственник, как Г.В. Арсеньев? Смущает и то, что в этой фра­ зе нет намека, что это повторное прошение (первое ведь подал Юрий Петрович?), во вся­ ком случае, и в 1832 г. Лермонтов не был вне­ сен в список дворян. Л.Н. Назарова (ЛЭ, с.201) связывает за­ мысел поэмы «Исповедь» (1830-1831) с за­ писью поэта, относящейся к лету 1831 года. «Написать записки молодого монаха 17-ти лет...». Но в «Исповеди» изображен не монах в монастыре, а преступник перед казнью за лишение чести той, которую любит! (Вспом­ ним, что 14 июля был убит больной Б. Тай- миев.) В монастырской тюрьме сидит моло­ дой испанец и ждет казни. «Зачем, за что, / Не знал и знать не мог никто». Но его обви­ нили в преступлении, а он не стал оправды­ ваться, потому что знает хорошо, что не бо­ жий суд его настиг. «Всё люди, люди, мой отец...»— говорит он старцу, пришедшему его исповедать, — потому что «неправой каз­ нью» можно пролить его кровь, но «Согреть им вновь не суждено / Сердца, увядшие дав­ но...» Закон, по которому испанец себя оп­ равдывает— утвержден его сердцем: «один / Он сердца полный властелин; / И тайну страшную мою / Я неизменно сохраню...» Опять тайна и опять «страшная», которую не откроет никому! Если все знают, за что его судят и казнят, значит, не это тайна. Сам испанец не замкнулся в себе, а пылко отста­ ивает даже перед смертью свое право на любовь. Казалось бы, в чем тайна? Не в имени ли девушки? В ее положении в обществе или 174