Сибирские огни, 2008, № 10

хом. Она не нуждается в утешении. Это не поп, а Дева говорит попу: «...тверже будь... скрепися, / Знай, что есть удар судьбы; / Но над мною не молися...». Она корит себя за то, что «Пылкой страсти вожделенью» не противостояла, за что (как христианка) пре­ дала себя «геенскому мученью». Далее мы узнаем, что это была не просто страсть, это была все-таки любовь, если бы не... «Вско­ ре бедствие узнала / И ничтожество свое; / Я любовью торговала, / И не ведала ее», — го­ ворит Дева, не пытаясь найти для себя слов оправдания. Речь здесь не о продажной жен­ щине. Здесь совсем другой торг! Она дума­ ла о себе, о своей любви, но появился плод этой любви, о котором она не задумывалась, поскольку была юна и искала утешения! А теперь не только она должна родить во гре­ хе, но и ребенок ее должен жить с этим клей­ мом! Вот о чем идет речь выше в словах: «чтоб не умертвить с собою...». Вспомним драму Лермонтова «Стран­ ный человек», первоначальный вариант ко­ торой закончен 17 июля 1831 г. (!) Признание матери сыну в своем грехе и его реакция на услышанное, составляет органичное художе­ ственное целое с «Покаянием». Если в сти­ хотворении мы можем слышать только муки матери, то в драме мы свидетели мук и мате­ ри, и сына: «Природа вооружается против меня; я ношу в себе семя зла; я создан, что­ бы разрушать естественный порядок...». Дева тоже не может носить в себе свои душевные муки, она пришла на исповедь просто выго­ вориться. Она уже решила уйти из жизни, а это значит взять на душу еще один грех, более тяжкий! Она сознательно себя наказывает за свою ошибку, свой грех, и все, что ей нужно, — чтобы ее просто выслушали! Поп может лишь развести руками: «Если таешь ты в стра­ данье (см.: «...в слезах угасла мать моя...»; «Ребенку»: «Страдания ее до срока измени­ ли.. .» Это все один и тот же тип женщины) / Если дух твой изнемог, / Но не молишь в по­ каянье: / Не простит великий Бог!..» Но Дева сама себя не простила, ей просто стыдно пе­ ред Богом! Так войти в психологию согрешив­ шей, но порядочной женщины, проникнуть­ ся ее грехом-стыдом, надо было дорасти хотя бы до ранней юношеской поры, поры осоз­ нанной влюбленности и стыдливости и Лер­ монтову здесь 16-17 лет, но никак не 14-15, когда чувства агрессивнее, демонстративнее выражаются теми, кто уже не ребенок, но еще не юноша. Скорее всего, автор все еще нахо­ дился под впечатлением от прочитанного в дневнике своей матери, но эмоциональный детский взрыв сменился здесь юношеской терпимостью к страданиям той, которая ушла из жизни, будучи немногим старше его, по возрасту... 1828-м годом датируются стихи «Осень», «Заблуждение Купидона», «Цевни­ ца»; поэмы «Кавказский пленник», «Корсар». Но только в начале 1837 г. Россия вдруг про- зреет и услышит девять лет пробивавшегося к ней поэта, по силе таланта с самого начала стоявшего рядом с первым поэтом века! Ге­ ний из разночинцев был вне поля зрения не только высшего света, но и литературного Олимпа, разглядевшего гений Пушкина еще на лицейской скамье. Летом 1829 г. состоялась историческая для Пушкина встреча со «Славным Бей-бу- латом», «грозой Кавказа». От кого был на­ слышан Пушкин о Бейбулате, если он гово­ рит о нем, как о достаточно известной лич­ ности не только на Кавказе?! Не из российс­ ких ли газет, которые не могли не писать о громких подвигах Бейбулата? Пушкин был тоже в качестве гостя, хоть и незваного, на обеде у Паскевича. А значит, у него было время разглядеть, кто перед ним сидит: «...Бейбулат, мужчина лет 35-ти (??? — М. В.), малорослый иширокоплечий...» В 1829 г. Бейбулату 50 лет! А Пушкин видит в нем почти своего ровесника: каких-то пять лет разницы! Если Бейбулат, стареющий в веч­ ной войне, выглядел так молодо — на пят­ надцать лет моложе своих лет! — то надо ли удивляться, что его сын Михаил на 17-м году жизни поступил в Пансион, как 14-летний? Как пишет Висковатов: «Легко можно пред­ ставить себе неловкого еще не то юношу, не то мальчика, который, несмотря на раннюю зрелость, (!) все же находился в переходном возрасте... Он был невысокого роста, до­ вольно плечист (ср. с Бейбулатом), с не ус­ тоявшимися еще чертами матового, скорее смуглого лица...» Ф. Боденштедт: «Характер Лермонтова был самого крепкого закала, и чем грознее падали на него удары судьбы, тем более ста­ новился он твердым. (Из всех Арсеньевых и Лермонтовых мы не найдем ни одного че­ ловека, о ком можно было бы сказать такие слова! — М.В.) Он был слишком слаб, чтобы одолеть ее (судьбу. — М. В.), но и слишком горд, чтобы позволить одолеть себя... Хотя он еще не достиг тридцатилетнего возраста (на пути к этому возрасту? — М. В.), но уже казался уставшим от жизни...». Н. И. Ло- 172