Сибирские огни, 2008, № 10

надцать лет, не зная выходных, занимался литературой. И видишь, последние десять лет опять на земле, пусть и с перерывами на зимы. Одним честным писательством я бы сейчас не выжил даже с моей огромной по здешним меркам пенсией, и вот земля кор­ мит и меня с моей Надеждой, и моих детей, и внуков, хотя раньше я всё делал за три часа, а теперь за трое суток то же самое... И об этом рассказ «Тихое помешатель­ ство», увидевший свет в «Сибирских огнях». Приоткрыв калитку, во двор заглядыва­ ет невысокий крепкий мужичок лет шести­ десяти, но, увидев, что хозяин не один, ухо­ дит, бросив: «Загляну попозже...» — Вадим Борисович Феденякин из Шах- тинска, что под Карагандой, — заочно зна­ комит меня Плетнёв с ушедшим несолоно хлебавши. — Тоже шахтёр, а в нашей Андре- евке его кличут Переселенцем. Купил здесь домишко, выйдя на пенсию. Но за пенсией мотается в Казахстан. Она у него почему-то, если перевести тенге в доллары, а доллары в рубли, выше моей, тоже шахтёрской, но рос­ сийской, раза в четыре, — усмехнулся. — Как и об этом не написать? Зевс, изнурённый жарой, выползает из кустов сирени, пробитых лучами вставшего над трубой солнца, и растягивается в нашей тени, положив западноевропейскую морду с умными сибирскими глазами на драные калоши подле крыльца. У Плетнёва непонятно для меня враз поднимается настроение, он смеётся: — И вот про эти калоши обязательно напишу. Мне их соседка, — называет имя без фамилии, — на память оставила, меня обув, говоря по-нынешнему. — Как это? — не понимаю я. — А пришла пьяненькой денег просить, а денег нет. Вот и ушла в моих новых чоботах — за бутылку самогона махнёт. Я её на дру­ гой день стыдить, а она крестится: «Видит Бог, Александр Никитич, в своих от тебя ушла...» А сама уже босая, однако рвань эту за свою не признаёт и назад не принимает. «Не мои!» — вновь крестится. Крещёная, конечно, но неверующая, потому и крестит­ ся, не боясь гнева Божьего за ложь. Как сей­ час Россия... Другая, — опять без фамилии, — вчера бутылку подсолнечного масла стя­ нула со стола на веранде. В окно, должно, углядела, а я в это время в огороде возился, а может, в доме скрипку внука Никиты слу­ шал. Мне уж соглядатаи здешние после до­ несли. А я и пристыдить её не посмел. Не пойман, во-первых, — не вор, а главное — с дочкой она была. Дочка, вот что худо, воров­ ству свидетель, да, может, не осознаёт пока, что её мамка творит. Но осознает ли, под­ росши? Лишь бы она это масло тоже на са­ могон не сменяла, — вздыхает Плетнёв. — А лужок-то, Александр Никитич, не у тебя ли, как в рассказе «Тихое помешатель­ ство», новорусский кулак Закутов перепа­ хал? — вновь забываю я о деликатности. — Душа моя перепахана, Колюшка, — роняет, как невидимую слезу, свой ответ Александр Никитич. Колюшкой меня только моя бабушка Маня называла, Царствие ей Небесное, а после неё стал вдруг называть так же Плет­ нёв, годящийся мне не в деды, а в отцы, хотя мой, Василий Васильевич, упокой, Госпо­ ди, его душу, 1929 года рождения, постарше Александра Никитича был бы. Он тоже из крестьянства, но казачьего, и лелеял, по­ мнится, свой лужок, когда подался после принудительной хрущёвской демобилиза­ ции из армии в прииртышскую станицу, Та­ тарскую, что граничит с Новосибирской областью, да не стал тот лужок окошком его мятущейся душе ни в прошлое, ни в буду­ щее, почему и пришлось расти мне и млад­ шему моему брату безотцовщиной. Брата, тоже, как и Плетнёв, Александра, я похоронил в знойном июне нынешнего года, и теперь ближе Плетнёва никого у меня не осталось, хотя есть дочь, жена, сестра дво­ юродная, сменившая родное отечество на германское, — ближе по духу и душе, а не по крови и семейности. И если вдруг не к кому станет ездить в гости, «неужели жизнь моя окажется нужна только мне самому и только затем, чтоб однажды обмереть от восторга перед красотой зарева неба и земли где-нибудь на росной опушке степ­ ной рощицы? Неужели за один этот крат­ кий восторг стоило платить бесконечны­ ми нравственными и физическими страда­ ниями?» «Стоило, говорю себе, стоило!» — утверждает один из самых, пожалуй, совест­ ливых писателей моего и нашего времени, которое Андрей Платонов вряд ли бы назвал прекрасным, но что оно по-прежнему ярос­ тное — без сомнения. А почему стоило? — да хотя бы из-за лужка, ставшего заветным для Плетнёва. И без заветного, на виду оно или сокрыто в глубинах сердца, может, и нет человека. Вот в этом самая суть его рассказа «Тихое помешательство», нового романа 168