Сибирские огни, 2008, № 10

Сергей, которому зимой сорок третьего года было пятнадцать лет, вспоминал: «Зараза какая-то на детишек напала, выедала им кишки — кровью исходили.. .Ну, и тиф, само собой...Я для тебя загодя ямку приготовил. Забегу, случалось, меж делом в землянку — дома никого— все на работах, одна Маня, укутавшись в сырую облезлую телячью шку­ ру, на лавке сидит, ноет и покачивается — голод в себе утешает. Ты — на нарах, в углу, вытянутый, застывший, трупик трупиком. Костлявое личико вшами обсыпано, в глаз­ ницах — прямо кишат...Ногтями повыгре- баю их...А в ямку-то — другого вместо тебя...» Голос Плетнёва рвётся, он отводит лицо в сторону от меня, чтобы я не видел его зап­ лакавших глаз, потом, справившись с собой, со своей, мнится ему, слабостью, продол­ жает: — Можно, конечно, списать на войну все эти муки, выпавшие не на одну мою, но и на долю подавляющего большинства со­ ветских людей от мала до стара той поры, однако же и до Большой войны лучше ли жилось? — спрашивает Александр Никитич скорее себя, чем меня. — Уж не говорю о том, что за те семь зим, когда уже в мирное время я возил на быках из степи сено, то есть исполнял тяжёлую мужицкую работу, — а в сеновозе вместе с гнилой одёжкой весу было три пуда, — я почему-то не исчез навеки под жестокими снегами барабинских лютых ме­ телей. Вообще физические страдания были обычаем. Целое десятилетие только в снах забывал про голод...Страшные, жестокие силы давили на меня, ничтожное существо, с рождения, и выжить под ними, а тем более оберечь душу живую, было почти за преде­ лом возможного. Прошла целая тьма лет, всё, казалось бы, должно остаться за пределами памяти, но и теперь с поразительной силой ясности вижу я сам себя в тех зимах, в мо­ розных бурях — я, мучитель и сомученик моих братьев-быков: Рябчика, Миши, Бу- ренького, «лица» которых, от звёздочки во лбу, от выстегнутого кнутом, вытекшего гла­ за до окомолка отбитого рога, умирая, не забуду. И просыпаюсь со стоном, с колотя­ щимся сердцем, и долго бессонно гляжу во тьму; и катятся, катятся слёзы, не утоляя жа­ лости и боли ко всем безропотно отстрадав­ шим, сгинувшим без следа, не оставившим по себе ни имени, ни могил, ни памяти, чья жизнь, по сути, почти не отличалась от жиз­ ни скотской... Глаза Плетнёва уже не плачут, он смот­ рит прямо перед собой, забыв, похоже, про меня, а пальцы по-мужицки больших его рук, лежащие на коленях, замечаю я, подрагива­ ют, но это не стариковский тремор. Так под­ рагивают они и у меня, когда волнуюсь, но пытаюсь скрыть это волнение даже от себя. — Часа в четыре будили запрягать, ча­ сов в десять вечера я добивался (именно так — добивался, а не добирался. — Н. Б.) до землянки, до вожделённой мечты о тепле, до этого рая с тёплой грубкой (печь. — Н. Б.), с огоньком коптилки, промороженный до са­ мых кишок, до последней косточки и жилки, с набитым в лохмотья одежды снегом, в ока­ меневших рукавицах и льдисто стукающих по полу разбитых валенках... И больше все­ го почему-то меня раздражали, злили ши­ роко распахнутые, страдающие глаза мате­ ри, её неизменный вопрос: «Замёрз, сы­ ок?..» Я не съедал, а прямо-таки пожирал, проглатывал оставленный мне ужин: глиня­ ную миску баланды из тёртых неочищен­ ных картошек на голой воде, граммов в две­ сти комок липкого, из озадков, с мякиной и полыньёй, хлеба, и лез на нары из берёзовых кольев в узкий, похожий на щель, куток меж­ ду печкой и стеной. И, как ни сдерживался, ни зажимал в себе скулёж, он вырывался из меня, по-щенячьи тонкий, тягучий — отхо­ дили в тепле перемороженные пальцы рук и ног; их драло, будто в каждом пальце по нарыву... Кобель Зевс, немецкая овчарка с ма­ лой примесью сибирской лайки, всю зиму болевший в городской квартире Плетнёва, а теперь оклемавшийся на вольной приро­ де, словно слышит своего хозяина, и, бро­ сив загонять длинношеих и краснопёрых в сараюшку, подбегает к нам и лижет, лижет руки Александра Никитича, лежащие на ко­ ленях, преданно и жалеючи заглядывая ему в глаза... — С двенадцати лет, с Победного года, выходит, я тянул в совхозе ровней здоровым мужикам, как бы восполняя собой отца: тот после тяжкого труда в один из октябрьских дней, распалившись, пробил тонкий ещё ле­ док в каком-то то ли рву, то ли ручейке, на­ пился и, свирепо простудив лёгкие и почки, в одночасье стал инвалидом. В 1945 я полу­ чил и своё «полное» четырёхклассное» об­ разование. В ту же осень пришло письмо из Ленинграда от Анастасии Прокофьевны Шиперовой, которая, будучи эвакуирован­ ной в Сибирь, учительствовала в нашей де­ 165